Коммунист во Христе
Шрифт:
— Игнатьич тут их посадил в обережение этого поля. Дуб, он дерево Господне. Как вот при недобром человеке мыслью выставляется пред ним зеркало, чтобы от слов его лу-кавых оградиться, так и дубки дедушки не дают расплываться черным силам. Дедушка то сам без опаски выгребал ил из озеца на свою полоску. Доброе дело с молитвой и верой ладил. Зло и отступало от него. И других тем от бед оберегал.
От дубков по дорожке, начинавшей зеленеть по бокам, прошли вверх к Татарову бугру. Сели под древней сосной лицом к Лягушечьему озерцу. Из логовины справа от озерца, с шумом взлетела черная птица. Вершины кустарника закачались, словно от ветра. Птица низко пролетела над озерцом, как бы грозя. В середине его булькнуло, будто кто на дне выдохнул. Всполошились лягушки, вылезшие на берег к теплу. Каркнули вороны на соснах…
— Приход-то наш дух, заневоленный тут, и учуял…
Спокойно, в молчании посидели, как бы давая духу время привыкнуть к их появле-нию. И, выждав нужное время, Яков Филиппович вслух подумал, кивнув головой:
— Чернота и темнота наша — везде она одинакова, что тайная, что явная. Тут вот тайная. Мы притихли, и она затаилась. И явные так же. Коли мы им покорны, то они как бы нас милуют. А нет, дак каркают по-вороньи, а то и клевать примутся. Напасть-то к нам с грехами нашими приходит. По всей земле от своих Татаровых буграх она и разгнезди-лась. А коли вот очистишь землю от нее, то и сам очистишься.
И как бы давая Дмитрию Даниловичу очувствовать свой думный высказ, Яков Фи-липпович поглядел на корявые корни сосны, под которой они сидели. Затих. Они-то, кор-ни, знают — что в той земле, в которую они впились. Знают и о тайне, какую им, пришед-шим сюда, надо разузнать. Сосны что-то Старику Соколову тут же навеяли. Но как об этом другому узнать. Знаменья сосен нельзя передать словами. Такое лишь очувствуется. Дмитрии Данилович и очуял отклик сосен на взыв Старика Соколова. По его телу прошло легкое колотье и дрожь, будто от озноба. Этим подан был и знак остережения, и ободре-ния. Озерцо тоже взволновалось, колыхнулось в нем вода, зашевелилась сухая осока у бе-рега. И отраженный в воде бугор с соснами заходил, словно его потрясли. Булькнули ля-гушки, спрыгнув с берега.
— Чуют вот, Божьи твари, — сказал Яков Филиппович о лягушках. — Все тут воли просит, устало от ига. И мы сами сотрясаемся, будто видения в воде. Иго-то над нами сродни той темени, что тут таится. Ею мы и управляемся. Грязное чистого боится, как и темень небесного света.
Старик Соколов, шевеля губами, сотворил молитву, перекрестился, сказав вслух: "Да помилуй Бог". Притих, огладив бороду, словно бы омыв лицо ладонями. А вот Дмит-рий Данилович не решился на молитву вслух, что-то помешало ему и перекреститься, хо-тя желание такое и испытал… А чего бы в воле-то не быть, кого тут-то стеречься. На памя-ти его отец Матвей освещал поля, вся деревня от мала до велика шла за хоругвями и каж-дый крестился. Нельзя было не перекреститься, заметят старшие и осудят. Коммунист во Христе одолел искушение лукавого, а он вот еще не мог, время его не подошло. Он не знал как тут отнестись к Старику Соколову, который не иначе как верой своей сам оберег-ся от гибели и оберег в лютые годы многих. "Христом, нашим Господом, ты, Филиппыч храним", — сказала о нем Марфа Ручейная, сама претерпевшая всякие мучения… Нахлыну-ли разом разговоры Якова Филипповича с отцом Дмитрия Даниловича, вернувшимся с принудиловки: "Как никак, а ты, Игнатьич, в самое-то срамное время страшного худа из-жил. Мы с тобой вот оставлены на своей земле, как Ной в ковчеге, чтобы жизнь рода сво-его длить. Выжить-то сулено не строптивостью, а тихостью труда в правде и терпении". И Старик Соколов, будто в продолжении раздумий Дмитрия Даниловича о тех разговорах своих с отцом и Марфой Ручейной, поведал то, что держал в себе:
— Там, в отряде-то, я охранился. Домой воротясь, тоже под Богом ходил, и щадим был. Военное не скидывал с себя. В полнолунье, как было речено затылоглазником, вы-шел на Татаров бугор. Вот где с тобой сидим, тут и встал. Глядел на лицо луны, а из воды озерца она меня зрила… Тихо жду, стрехеа не было. Прошло дуновение поверху. Круг лу-ны встал над самой высокой черемухой на круче за Шелекшей. Во глади озерца сосны на бугре, и сама луна в небе, как под веером заходили. На середине водяная воронка закру-тилась. Из нее вывинтилась черная фигура. Слова от нее изошли: "Я
Дмитрий Данилович в словах Старика Соколова уловил вроде как опасение. Надо ли было говорить отцу, что велено затылоглазником. Высказом этим, он как бы предрек ему раннюю кончину. Угадывая этот упрек себе, Яков Филиппович рассудил:
— Так оно нам сулено было. Жертвенностью мученической избранника искупаются земные грехи. Игнатьичу пала святая доля. Через то и изойдет очищение опоганенного места. И Христос лютую смерть принял за пороки людские. А тебе, Данилыч, судьба поле доброе тут осмыслить, коли ты в прошлой жизни причаство имел к этому месту.
Молчаливую выжидательную тишину оборвала опавшая бесшумно сосновая ветка. Она легла, будто тихо положенная, на колено Якову Филипповичу. Он бережно взял ее в руку, огладил иголки и вымолвил:
— Добро вот… Нам благостный признак. Чего бы ей так-то вот обломится и упасть, — Сказав это, он положил ветку справа от себя. — Опала ты с дерева, — обратился он к самой ветке, — а не скажешь вот, по какому резону… Живое в природе часто нам, человекам, зна-ки свои и подает. И догадывайся сам, на добро ли, или во придвещание худа. Не сухая, вишь, эта, зеленая, во добро. Но и так бывает, что худо наперво — потом добром оборачи-вается. Чего бы затылоглазнику до меня?.. Как тут знать, понимать. Может и не было у него никаких злых глаз на затылке. Могло ведь и то зло, какое он карал, худое о нем раз-нести. Мы стали горазды самое Добро по наветам зла за зло принимать, а зло за добро.
Солнце откатилось за сосновый красный бор, Гороховское Устье. Черемуховая круча озарилась косыми лучами. На такое зрелище отнароку приходили за реку полюбо-ваться. В Лягушечьем озерце и на Татаровом бугре все притихло, как после вечери в хра-ме. Старик Соколов и Дмитрий Данилович в этой тишине и сошли с бугра, как сходят с церковной паперти, исполненные причастия. Вот ведь чудо — и в огреховленном месте, че-ловек с благостью в душе, все возле себя светом озаряет… Подошли к дубкам, напротив которых была причалена комяга. С той стороны реки по низу над водой пролетел сизый голубь. Постояли, провожая его.
— Оно и еще подан нам добрый знак, — вымолвил Старик Соколов. — Птица мирная о мире и вещает.
— За Гороховкой голуби водятся, — отозвался Дмитрий Данилович, — на бугор не за-плетают. Тут вороны хозяйничают. Как их мальчишки не зорят, а не улетают вот, что при-вороженные.
— И сами мы в приворжье живем, — проговорил Яков Филиппович. — Нити ведомой в руках наших и нет чтобы выйти из него… Чего бы вот билет-то партийный большевиков держать мне при себе. В душе своя вера, а на показ в осквернении живем. Одного ради, чтобы опосля правдой своей светиться, оставшись в живу. Ведь как сказано-то: "В начале было слово"… А слово-то во дело самим делателям и не выскажи. Так откуда быть в тебе началу без своего слова. Вот и мороку и, как слово сказать и оберечься в деле.
В комяге плыли молча. Когда пристали к берегу возле камня Шадровика, Яков Фи-липпович попридержал Дмитрия Даниловича. И как бы из осторожности оговорился, что не надо многим-то о том же вот затылоглазнике сказывать.
— Оно, коли Андрюха, художник приедет. С ним-то и можно потолковать. Ну а нам-то придется еще поговорить. Татаров бугор, он как бы наше мирство в нагляде… С комис-саром-то нашего отряда мы долгое время в переписке были. Он о многом меня и остерег, чего и теперь опасаться надо. Все ведь в самом начале было предречено нам провидени-ем. А мы вот, добру не веря, во зле остаемся.