Коммунальный триптих (Коридор - 2)
Шрифт:
Наконец в коридоре послышалось негромкое пение соседа Кузякина, воротившегося из традиционного, ежедневно - обязательного турне по всем ближайшим точкам, где торгуют на разлив. В текст грустной песни были затейливо и обильно вплетены разнообразные идиоматические выражения, свидетельствующие о недюжинной эрудиции исполнителя, по крайней мере в популярной ныне сфере взаимоотношения полов, а так же жизнедеятельности всего организма в целом.
Бабку Дюдикову словно ветром выдуло из коридора. Кроме мадам Хнюпец, только сосед Кузякин оказывал на
– Эхххх!
– почти членораздельно сказал сосед Кузякин и задумчиво ткнулся головой в двери комнаты номер четыре.
– Муза, это ты?
– с надеждой из-за двери спросил поэт лирик-экстремист О.Бабец.
То что ему ответил сосед Кузякин, заставило поэта надолго погрузиться в размышления о судьбе отечественной словесности.
– Что ж ты, гад, - раздался в коридоре вкрадчивый голос мадам Хнюпец из восьмой комнаты, - песни поешь, которые нам не жить, а только строить помогают и то, исключительно, не выше третьего этажа?
– Виноват, мадам, - искренне сказал сосед Кузякин и порывисто склонил голову на грудь, но грудь мадам Хнюпец предательски спружинила и голова соседа Кузякина вновь угодила в дверь, на этот раз комнаты номер три.
– Занято!
– печально сказал Марк Абрамыч Зомбишвилли, напряженно обдумывая очередной поворот сюжета, в котором Семен Органидзе, окончательно перевоспитавшись, несет в массы то, что он раньше оттуда исключительно выносил, но еще не окончательно созревшие массы отторгают приносимое Семену в зад, чем провоцируют конфликт в духовно неокрепшем организме Органидзе, толкая его туда же, одновременно заставляя читателя глубоко задуматься о месте интеллигенции в отечественной истории: неужели настолько же глубоко?!
– Мадам, что вы с ним цацкаетесь, - внесла свою лепту в проистекающие события девица Эльвира Кручик, традиционно направляющаяся в душ. Ей было настолько же глубоко плевать на место интеллигенции в отечественной истории, как и на другие места, кроме места под солнцем, которая она сама лично занимала, так как девушка она была скорей спортивная - и по внешнему исполнению, и по внутренней консистенции.
– Ну, милочка, он все таки, как-никак мужчина, - резонно возразила мадам Хнюпец.
– Он давно уже никак!
– презрительно фыркнула девица Кручик.
– Как никак?
– встревоженно встрепенулся сосед Кузякин.
– Да я как... как... да еще как!..
– Ой, что сейчас будет!
– подала из-за закрытой двери противный голос зловредная бабка Дюдикова.
Сосед Кузякин решительно качнулся в сторону Эльвиры, но та уже скрылась за дверью душа и даже успела пустить воду.
– Ой, что будет!
– радостно надрывалась бабка Дюдикова, пытаясь увидеть сквозь крошечную замочную скважину, что же на самом деле сейчас будет.
Но сосед Кузякин, осознавший, что сейчас уже ничего такого не будет, только в сердцах плюнул в сторону бабкиной двери, тщательно при этом прицелясь в замочную скважину.
Возможно именно с этих пор бабка
Семен же Органидзе в это время медленно всходил на Голгофу, которая находилась почему-то на пятом этаже в коммунальной квартире...
Марк Абрамыч Зомбишвилли очень отчетливо видел своего героя - тяжело поднимающегося по выщербленным ступеням, мучительно сгорбленного под тяжестью греха. Усталые шаркающие шаги Семена Органидзе старался заглушить неистовый шум внезапно начавшегося дождя...
"Да нет же, это - шум душа, в котором моется Эльвира!!!" - растерянно попытался уверить себя Марк Абрамыч.
В тот самый миг в своей пятой комнате поэт лирик-экстремист О.Бабец разгоряченно метался из угла в угол, словно накануне таки да - съел в районной столовке, нечто уж вовсе непотребное.
"Боже, - думал поэт, - ну что она там моет постоянно?!!" - и в голове его сами собой рождались строчки:
Упругий бюст ласкает струйка,
А я с тоской смотрю в окно...
Меня не любишь ты, буржуйка,
А мне на это... все равно!
– А пошли вы все!
– мрачно сказал расстроенный сосед Кузякин и не противопоставляя себя коллективу, тут же сам и пошел. Дверь за не понятым не созревшими массами соседом Кузякиным яростно захлопнулась, но Марку Абрамовичу показалось, что это его герою, столь тщательно воссозданному полетом раскрепощенной авторской фантазии, и уже достигшему Голгофы, вбили первый гвоздь в левую ладонь...
– Ах!
– сказал Марк Абрамович.
– Вы что-то сказали, Марк?
– с надеждой спросила мадам Хнюпец.
– Нет-нет!
– поспешно и испуганно ответил Марк Абрамыч Зомбишвилли, стараясь еще глубже погрузиться в мир, где он, словно сам Господь Бог, мог распоряжаться, если не своей, то хотя бы чужими судьбами.
– Очень жаль!
– сухо и презрительно фыркнула мадам Хнюпец и тоже изо всех сил хлопнула дверью...
Или нет! Это варвары вбили второй гвоздь, теперь уже в правую ладонь Семена Органидзе, распятому за нетрадиционность мышления и неординарную манеру творческой реализации...
И словно злобный ропот презренной толпы разнесся по всему коридору нервический скреб поэта О.Бабца в дверь душа, за которой мылась Эльвира.
И традиционное:
– Пошел ты!
– прозвучало для Марка Абрамыча призывом, завещающим каждому идти в жизни своей дорогой (в отличии от поэта О.Бабца, которому оно было адресовано, но воспринятое традиционным посылом, призывающим, правда, к тому же).
И когда поэт действительно пошел, Марк Абрамыч целиком объятый творческим экстазом, уже не мог четко определить: то ли это его сердце бьется столь яростно и беспощадно, то ли это поэт О.Бабец, запершись в свое комнате, в неутоленном вожделении исступленно бьется головой о спинку кровати, то ли это вновь топает по коридору зловредная бабка Дюдикова...