Комедиантка

Реймонт Владислав

Еще перед репетицией за ней зашел Владек. Янка сама бросилась ему навстречу. Такого с ней еще не случалось.

— Все знают! — прошептала она, скрывая лицо на его груди.

Он догадался, в чем дело.

— Ну так что ж? Разве это преступление? — заметил он невозмутимо, но все же помрачнел; сидя на стуле, он то начинал ерзать, то нервно потирал колено.

Янка заметила его состояние и, тут же позабыв о своих горестях, участливо спросила:

— Ты болен? Что с тобой?

— Со мной?

Ничего. Должен вот несколько рублей и не могу отдать. Матери говорить не хочется, это ее совсем добьет… опять больна! Цабинский не дает ни гроша, хоть лопни!

Владек попросту врал: он играл целую ночь и проигрался.

Янка вспомнила, как выручил ее когда-то Глоговский, и сейчас же, не задумываясь, отстегнула золотые часики с цепочкой и положила перед ним.

— Денег у меня нет. Заложи и заплати долг, — не колеблясь, предложила она, — а что останется, принеси мне, у меня тоже ничего не осталось.

— Нет, ни за что! Как можно! Деточка моя, я не могу этого взять! — воскликнул Владек в первом благородном порыве.

— Возьми, прошу тебя… Если любишь меня, возьмешь…

Владек еще с минуту поломался, но затем сообразил, что, если у него будут деньги, он сможет отыграться.

— Нет! Это никуда не годится! — сопротивлялся Владек, но уже не так настойчиво, как раньше.

— Ступай уж, а на обратном пути зайдешь, вместе позавтракаем.

Владек поцеловал ее, прикинулся сконфуженным, пробормотал что-то в благодарность, но часы все же взял и отправился в ломбард.

Вернулся он очень скоро и принес тридцать рублей. Двадцать тут же взял в долг и хотел даже оставить расписку. Но Янка так рассердилась, что ему пришлось просить прощения; потом они вдвоем пошли завтракать.

Они жили как муж и жена. В театре знали об их отношениях, но на столь обычное дело никто не обращал внимания.

Зато Совинская донимала Янку намеками и щедро награждала презрением. Прежде она расхваливала Владека, а теперь говорила о нем только гадости. Старуха, казалось, испытывала огромное удовольствие, издеваясь над Янкой.

Это было местью за сына.

Наконец были назначены репетиции «Робина». Об этом Янке сообщил Владек — сама она уже несколько дней не выходила из дома, чувствуя себя очень слабой. То на нее нападала какая-то изнуряющая сонливость, то нестерпимо болела поясница, а иногда девушкой овладевала такая беспомощность и растерянность, что она готова была плакать, ей не хотелось подниматься с кровати, и Янка целыми днями лежала, уставившись неподвижным взглядом в одну точку. Постоянно донимал шум в голове и мучила такая жажда, что ничем невозможно было ее утолить. Но как только Янка узнала, что будет играть, она сразу же почувствовала себя здоровой и сильной.

На репетицию Янка пошла с тревогой, но стоило ей увидеть любителя —

будущего Гаррика, как она тут же успокоилась. Это был маленького роста, щуплый и очень медлительный юнец, он не выговаривал «л» и ходил вразвалку. Он был кузеном одного из влиятельных журналистов, который ему протежировал, и поэтому смотрел на провинциальный театр свысока и относился ко всем снисходительно. Над ним деликатно подшучивали, а за глаза смеялись без стеснения.

На репетицию труппа, будто сговорившись, явилась в полном составе.

Как только Янка вышла на сцену, Майковская демонстративно удалилась за кулисы, а Топольский с ней даже не поздоровался.

Янка поняла: с этими кончено навсегда. Но мысли заняты были уже другим; началась репетиция. И хотя Янка собиралась репетировать вполголоса, она не могла удержаться от того, чтоб не играть по-настоящему.

Янку раздражало, что все вокруг на нее смотрят. Куда она ни поворачивалась, она обязательно встречалась с кем-нибудь взглядом. Ей казалось, что в глазах — насмешка, с губ готово сорваться ироническое замечание. И Янка, разволновавшись, то вдруг давала волю своему темпераменту, то невнятно бормотала слова роли.

Майковская перешептывалась с Зажецкой и смеялась без стеснения, выражая свое мнение о Янкиной игре. Янка нервничала, выход ей не удавался, и Топольский несколько раз заставлял ее повторять все сначала. Она знала, что все это значит, и не принимала близко к сердцу ни насмешки Мели, ни придирки режиссера. Она продолжала играть, и, несмотря на волнение, играла так, что постепенно вокруг воцарилась тишина, никто уже не смеялся и не паясничал.

Помощник режиссера ходил из кулисы в кулису, потирал руки и бормотал:

— Хорошо, но мало еще пафосу, слишком мало!

— Но ведь она уже кричит, а не говорит! — съязвила Майковская.

— Моя дорогая! У вас бывают конвульсии на сцене, но вас из вежливости никто в этом не упрекает, — ответил ей Станиславский.

— Не так! Вы что, ветряную мельницу изображаете? Кто же так руками размахивает? — придирался режиссер.

— Не конфузьте ее, это же первая репетиция! — заметила из кресел Цабинская.

— Ходите по сцене как гусыня! — раздраженно бросил Топольский.

— Очень подошла бы для прачечной! — прошипела Меля.

Несмотря на то, что Янка готова была расплакаться от обиды, она не позволила себе выйти из роли и ни на минуту не потеряла самообладания.

Когда Янка закончила, Цабинская торжественно поцеловала ее и громко, так, чтобы могла слышать Майковская, стала хвалить:

— Поздравляю, милая, вы отлично сыграете эту роль!

— Отработайте только детали, — советовал Станиславский.

— Это же репетиция! А у меня в голове уже готовый образ.