Комедиантка
Шрифт:
— Но кто же тогда приходит ради искусства? Кого интересует только оно?..
— Таких здесь нет! В Большом, в «Розмаитостях», там еще сыщется горстка людей, да и то небольшая, тех, кто ценит искусство и лишь ради него бывает в театре. Я уже не раз писал об этом в печати.
— Редактор, разрешите папиросу! — попросил кто-то из актеров.
— Рад служить… — И редактор любезно протянул серебряный портсигар в форме блокнота.
Отступив немного, Янка с интересом принялась рассматривать журналиста. О людях этого круга она знала только понаслышке, в провинции они пользовались большим уважением; по представлениям
Сколько раз в деревне, слушая одни и те же разговоры о хозяйстве, домашних хлопотах, о политике, дожде и погоде, Янка воображала себе иной мир и людей, которые будут говорить ей об идеалах, искусстве, о человечестве, прогрессе, поэзии и сами будут воплощать в себе эти идеалы.
Сейчас ей очень хотелось, чтобы редактор не уходил и хоть минуту еще поговорил с ней. Он и в самом деле обратился к девушке:
— Вы, должно быть, недавно в труппе? Я не имел счастья вас видеть.
— Только сегодня принята.
— Играли прежде где-нибудь?
— Нет, на профессиональной сцене никогда! Выступала в любительских спектаклях.
— Так начинают почти все драматические таланты. Знакомо, знакомо. Не раз говорила мне о том же Моджеевская, [9] — произнес он со снисходительной улыбкой.
— Редактор… ваши обязанности? — позвала Качковская, протягивая руки.
Редактор застегнул пуговицы ее перчаток, поцеловал несколько раз каждую руку и снова подошел к занавесу.
9
Моджеевская Елена (1840–1909) — польская трагедийная актриса с мировым именем.
— Так вы в первый раз?.. По-видимому, семья… протест… непреклонное решение… глухая провинция… первое любительское выступление… трепет… успех… ощущение в себе божьей искры… Мечты о настоящей сцене… слезы… бессонные ночи… борьба с окружающими… наконец, разрешение, а может быть, тайное бегство ночью… страх… волнения… визиты к директорам… ангажемент… восторг… искусство… божественно! — произносил он без остановки и почти без выражения.
— Вы угадали… Именно так со мной и было.
— Вот видите, я сразу понял. Интуиция — это все! Беру вас под свою защиту, честное слово! Для начала небольшая заметочка, дальше кое-какие подробности под сенсационным заголовком, потом подвал о новой звезде на горизонте драматического искусства, — торопливо сыпал он словами, — сотворим шум, создадим чудо! Зритель в ажиотаже… Директора будут рвать вас друг у друга, и через год-два… столичная сцена…
— Но, пан редактор, ведь меня никто не знает, еще неизвестно, есть ли у меня талант.
— Есть у вас талант, даю слово! Интуиция мне подсказывает. Не доверяйте чувствам, держитесь подальше от рассуждений, отбросьте расчет, но интуиции верьте!..
— Редактор, скорее! — позвали его.
— До свидания! До свидания!..
Послав ей воздушный поцелуй, он снова притронулся к цилиндру и убежал.
Та самая интуиция, прислушиваться к которой советовал редактор, подсказывала ей не принимать всерьез его слов. Сам он показался Янке слишком легкомысленным, а выводы
Начался второй акт.
Теперь Янка смотрела без особого энтузиазма, спектакль уже не захватывал ее, как вначале. Она была недовольна тем, что охладела и прежнего восторга уже не испытывала.
— Ну, как вам нравится театр? — спросила брюнетка из хора.
— Очень, — ответила Янка.
— О, театр — это чума, если кого зацепит, то уж аминь! — убежденно заявила брюнетка.
За кулисами, в полутемных проходах между декорациями было полно народа, В ожидании выхода стояли актеры, по углам прятались парочки, повсюду слышался шепот, тихий смех. Помощник режиссера, старый, лысый, в одном жилете и без воротничка, метался по сцене. В одной руке он держал экземпляр пьесы, в другой — звонок.
— На сцену! Сейчас ваш выход… быстро!.. — торопил он актеров, и сам вспотевший, разгоряченный, бегал по уборным, собирая опаздывающих, приводил их на сцену, следил за репликами на подмостках, смотрел сквозь сукна и в нужный момент командовал:
— Выход!
Янка видела, как вдруг обрывались беседы, актеры расходились, не закончив разговора, оставляли недопитыми кружки с пивом, бросали всё, устремлялись к выходу и ожидали своей очереди неподвижные, безмолвные или, наоборот, возбужденно повторяли слова роли, стараясь войти в образ; она видела, как трепетали губы, подкашивались ноги, дрожали веки, как бледнели лица под слоем грима, как лихорадочно горели глаза.
— Выход! — раздавалось, словно щелчок хлыста. Актер вздрагивал, придавал лицу должное выражение, трижды крестился и выходил на сцену.
Всякий раз, когда на сцену открывалась дверь, Янка чувствовала на себе горячее дыхание зала, ее смущали и обжигали жадные взгляды публики.
Потом двери закрывались, и снова начинались галлюцинации: полумрак, яркие краски, звуки невидимой музыки, эхо пения, отзывающееся в темных углах, приглушенные шаги, неясные шорохи, всеобщее возбуждение, аплодисменты, подобные отдаленному шуму ливня, полосы ослепительных лучей, сутолока, трагические вопли, стоны — вся эта мелодрама, протекавшая помпезно и крикливо, волновала ее, но уже не так, как в первом акте: там она чувствовала себя участником, она играла, страдала вместе с этими бумажными героями, отчаивалась и любила; она замирала перед выходом, чуть не падала от сладостного чувства в патетические минуты; иные слова вызывали у нее дрожь, такую странную и мучительную, что она тихо вскрикивала и на глазах у нее выступали слезы.
В антрактах Янка снова приходила в себя и обретала хладнокровие. Все больше людей из публики являлось за кулисы. Коробки конфет, букеты передавали из рук в руки.
Пили водку, пиво, коньяк; появился поднос с бутербродами, их вмиг расхватали. Слышался непринужденный смех, со всех сторон сыпались остроты. Некоторые из хористок, переодевшись, выходили в сад. Актеры в одном белье слонялись возле уборных; женщины в белых нижних юбках, наполовину разгримированные, с обнаженными плечами, выбегали посмотреть на публику; заметив на сцене посторонних, вскрикивали, кокетливо улыбались и убегали, бросая на незнакомцев вызывающие взгляды.