Комедиантка

Реймонт Владислав

Ендрусь смеялся в ответ, целовал матери руку и говорил, что постарается.

— Королевной у нас будет, в светлицу посадим! Не бойся, Ендрусь, не дозволю ей ручки пачкать. Сама буду ходить вокруг, прислуживать, подавать… Пусть себе только читает по-французски да на пианино играет. На то она и пани! — продолжала мать, размечтавшись о будущем своем счастье. — Старая уж я, Ендрусь, внучат бы мне… — с грустью повторяла она сыну.

Ендрусь тоже остался мужиком. Под лоском цивилизованного человека с хорошим образованием скрывалась неуемная энергия

и таилась мечта жениться на шляхтянке. Чтобы изнурить себя и утихомирить бешеную жажду жизни и бурное, накопленное десятками поколений волнение здоровой крови, этот богатырь без труда закидывал на телегу шестипудовые мешки с зерном, работая как поденщик. И в то же время он грезил о Янке, сходил с ума, очарованный ее прелестью, — ему необходим был хозяин, который тиранил бы его своей слабостью.

И вот он вихрем летит по лесу, мчится по зеленым от всходов полям, торопится рассказать матери о своем счастье. Он знает, что застанет мать в ее любимой комнате с тремя рядами икон в позолоченных рамах — единственная роскошь, которую старуха себе позволяла.

Тем временем начальник станции настрочил рапорт, подписал его, отметил в журнале, вложил бумагу в конверт, надписал адрес — «Экспедитору станции Буковец» — и крикнул:

— Антоний!

На пороге появился рассыльный.

— Передай экспедитору! — приказал Орловский.

Рассыльный молча взял конверт и с самым серьезным видом переложил на стол, стоявший по другую сторону окна.

Орловский поднялся, одернул китель, снял с головы фуражку начальника с красным верхом и направился к другому столу. Надев обыкновенную фуражку с окантовкой, он с важностью распечатал свое собственное послание. Прочел и на обратной стороне набросал немногословный ответ. Снова расписался, написал на конверте «Начальнику станции» и велел отнести бумагу обратно.

Это был маньяк, над которым потешалась вся железная дорога. В Буковце не было экспедитора, и Орловский исполнял обе должности: за столом начальника — одну, за столом экспедитора — другую.

В качестве начальника станции он являлся своим собственным шефом, и не раз переживал минуты истинного, прямо-таки безумного наслаждения, когда, найдя ошибку в расчетах или обнаружив упущение по части экспедиторской службы, писал на виновника рапорт и сам себя отчитывал.

Над ним все смеялись. Орловский, не обращая на это ни малейшего внимания, действовал по-прежнему и лишь твердил в свое оправдание:

— Жизнь держится на порядке и систематичности, без этого все пойдет прахом!

Орловский закончил работу, запер шкафы, высунувшись из двери, осмотрел перрон и отправился домой. Явился он не через прихожую, а через кухню: ему нужно было знать, что, где и как делается. Заглянув в топку, от ткнул в огонь кочергой, выругал кухарку за пролитую воду и прошел в столовую.

— Где Янка?

— Панна Янина сейчас выйдет, — ответила Кренская — белокурая миловидная дама с подвижным лицом, исполняющая обязанности не то экономки, не то компаньонки в доме Орловского.

—

Что на обед? — спросил хозяин инквизиторским тоном.

— То, что вы любите: жареный цыпленок под coyсом, щавелевый суп, котлетки…

— Расточительство!.. Ей-богу, расточительство! Супа и мясного блюда на второе хватило бы и королю! Честное слово, вы меня разорите!..

— Но, пан начальник… Я специально для вас велела приготовить такой обед.

— Чушь, ей-богу, чушь! Вам, женщинам, только бы лакомства, сладости да деликатесы. Одна блажь в голове!

— Вы о нас несправедливо судите. Мы, женщины, всегда экономим больше мужчин.

— Экономите, чтобы накупить потом тряпок. Знаю я эти штучки!

Кренская ничего не ответила и стала накрывать на стол.

Вошла Янка, девушка двадцати двух лет, стройная, высокая, широкая в плечах, с гордым и вместе с тем приветливым взглядом. Черты лица не очень правильные; глаза карие, крутой, пожалуй, широковатый лоб, темные густые брови, римский нос. Задумчивое выражение глаз выдавало склонность к самосозерцанию; плотно сжатые сочные, алые губы говорили о необъяснимой неприязни к чему-то. Две морщины прорезали чистый лоб. Великолепные светлые волосы с рыжеватым отливом пышной короной обрамляли маленькую головку. Щеки были золотистые, словно персик, голос удивительный — альт, переходящий порой в мужские баритональные ноты.

Девушка кивнула отцу и села по другую сторону стола.

— Был сегодня Гжесикевич, — начал Орловский, медленно разливая по тарелкам суп. Он всегда сам хозяйничал за столом.

Янка спокойно посмотрела на отца, ожидая, что будет дальше.

— Был и просил твоей руки, Яня.

— Что же вы ему сказали? — не сдержала любопытства Кренская.

— Это наше дело, — отрезал Орловский. — Наше дело. Я ответил, что согласен. Завтра он будет к обеду, вот вы и договоритесь…

— Лишнее! Раз ты, отец, дал согласие, так сам завтра и примешь его и от моего имени передашь, что я несогласна… А мне не о чем говорить с ним. Я завтра еду в Кельцы! — вспылила Янка.

— Вот как! Залез на грушу, рвал петрушку, а лук уродился, — язвительно ответил Орловский. — Не будь сумасбродкой, пойми, какой это человек, что за партия для тебя… Гжесикевич хоть и мужик, а получше иного князя… К тебе сватается, а все потому, что глуп, — не такую мог бы взять! Ты должна благодарить его. Завтра он сделает тебе предложение, через месяц будешь пани Гжесикевич.

— Не буду пани Гжесикевич! Если может взять другую — пусть берет…

— Я тебе говорю — пойдешь за Гжесикевича!

— Нет! Ни за кого не пойду. Не выйду замуж, не хочу!..

— Дура! — грубо оборвал ее отец. — Выйдешь, потому что надо есть, одеваться, жить где-то, быть кем-то… Не вечно же мне гнуть спину на работе. А когда меня не будет, тогда что?

— У меня есть приданое. Обойдусь как-нибудь без Гжесикевичей. Что же, ты браком решил обеспечить мне содержание?.. — спросила с насмешкой Янка и с вызовом посмотрела на отца.