Комбатант
Шрифт:
— Вы и это уже знаете? — встрепенулась она.
— Мы же тайная полиция, мисс Луиза…
— Да. Дядя не хотел посылать меня, но я настояла, мне хотелось попробовать себя в каком-то серьезном деле…
— Думали, получится сплошное веселое приключение? — догадался Бестужев. — Думали, по лицу видно… Наши европейские барышни зачитываются любовными романами, а вы, надо полагать — приключенческими?
Она вздернула подбородок:
— Я хотела доказать, что женщины способны на многое… Должно быть равноправие… Вам, европейцам, трудно понять, что американская девушка
— Охотно верю, — сказал Бестужев. — И даже кое в чем превосходить: я, к примеру, не умею управлять автомобилем, а вы продемонстрировали нешуточное мастерство… Откровенно говоря, я вами восхищен, Луиза, вы первая американка, какую я встретил, и вы настолько не похожи на европейских домашних девиц, что впечатления у меня самые… слова не подберу.
Даже современные эмансипированные девушки не могу оставаться глухи к комплиментам и тону, каким они произнесены — Луиза бросила на него вполне кокетливый взгляд, она явно была польщена. Разговор грозил сбиться с наезженной колеи, и Бестужев уже насквозь деловым тоном спросил:
— Значит, дядя вас послал, чтобы вы приобрели аппарат Штепанека? Точнее, вместе с ним самим? Уговорили его уехать в Штаты и продать патент?
— Ну да. Никаких законов я не нарушала, никого и пальцем не тронула. Один-единственный раз пришлось грозить орудием — и вы же не станете отрицать, что это было только на пользу? Если бы я вас не выручила…
— Да, конечно, я вам многим обязан… — дипломатично сказал Бестужев, решив не вступать в дискуссии по этому поводу. — Итак, ваш дядя хотел получить патент, аппарат, Штепанека… Зачем?
— Вы хоть чуточку разбираетесь в том, что происходит в кинематографе?
— Совершенно не разбираюсь, — сказал Бестужев чистую правду. — Сказать по совести, я очень редко смотрю фильмы и уж тем более не представляю, что происходит на фабриках, где их делают. А вы имеете к ним какое-то отношение?
— Не совсем. Я просто работаю секретарем у дяди. Вы хоть слышали, что кинематограф приносит огромные доходы?
— Подозреваю, — сказал Бестужев. — Кинематографических театров развелось превеликое множество, и коли уж они не прогорают, предприятие, надо полагать, доходное…
— Будьте уверены.
— А при чем здесь Штепанек? Его аппарат, насколько я могу судить, никакого отношения к кинематографу не имеет. Я собственными глазами видел его действие…
— Я тоже.
— Ну вот, — сказал Бестужев. — При чем тут кинематограф? Все проходит, если можно так выразиться, по другому ведомству. Зрелище, конечно, захватывающее, но, хоть убейте, не пойму, какое отношение это имеет к кинематографу…
— Если честно, я тоже не вполне понимаю. Как-то не вникала в детали. Дядя, конечно, знает, и инженер Олкотт тоже… но мне это было неинтересно, я торопилась…
— С головой окунуться в приключения? — усмехнулся Бестужев.
Она потупилась не без смущения: похоже, нашлось все же немножко самокритичности. Передернула плечиками:
— Признаться, я полагала, что Европа — это ужасно патриархальный, тихий уголок, где жизнь течет сонно, и
— Господи боже ты мой! — сказал Бестужев с укоризной. — Мисс Луиза, Европа — это тесный загончик с хищниками, которые за последнее тысячелетие накопили громадный опыт как драк, так и пожирания слабого… И что там с вашим кинематографом?
— У нас возникла самая настоящая монополия. Образовался картель, монополист, если вам непонятно. Компания «Моушн пикчерс патент компани». Она объединила и взяла под контроль все американские кинофабрики: «Эдисон», «Байограф», «Вайтагр аф», «Эссеней», «Любин», «Зелиг», «Джордж Клейн» — и вдобавок французские «Пате» и «Мельес». Они купили кучу патентов, в их руках еще, что очень важно, контроль над кинотеатрами. Именно МППК поставляет фильмы. Они захватили все, понимаете? Производство фильмов, прокат. Тот, кто не соглашается на условия картеля, просто-напросто не получит фильмов для проката, а значит, моментально разорится. Кинотеатры обязаны платить картелю еще и ежемесячный налог — патентные выплаты…
— Интересно, — сказал Бестужев. — Я и подумать не мог, что кипят такие страсти…
Луиза глянула на него, честное слово, свысока, как взрослый на несмышленыша:
— Интересно, а как вы это себе представляли? Каждый делает что хочет? Увы… У нас, в Штатах, крупные дельцы стремятся именно что к монополии. Есть крупные прокатчики, которым эта монополия МППК не нравится, но они ничего не могут поделать — у картеля в руках патенты. У нас примерно десять тысяч кинотеатров, и половина из них охотно вышла бы из-под диктата картеля, пользовалась бы европейскими фильмами… но в том-то и беда, что европейцы не в состоянии объединиться, создать в противовес картелю столь же крупный концерн. Каждый действуем сам по себе или идет на сговор с картелем…
— И ничего нельзя сделать?
— Пытаемся, как видите, — сказала Луиза не без грусти. — Дядя как раз и пытался создать независимую от концерна фирму. У него есть компаньон, Мердок, он вообще считает, что следует создать не только самостоятельную систему кинотеатров, но и новую независимую кинофабрику, он даже подыскал хорошее место, где-то на западном побережье, местечко называется то ли Обливуд, то ли Холливуд… Картель, как легко догадаться, на него навалился со всем усердием, Мердок на грани банкротства. Дядя хочет не только заработать, но и отомстить, он из-за картеля потерял огромные деньги — а он кротким нравом не отличается и обиды помнит долго… Да и выгода при удаче может получиться ошеломительная.
— А Штепанек здесь при чем? Его аппарат вроде бы не имеет отношения к кинематографу…
— В том-то и дело, что имеет, — сказала Луиза. — Мне было некогда разбираться в подробностях, это, в принципе, не мое дело, но инженер Олкотт клянется: аппарат Штепанека способен нанести по нынешней системе кинопроката сильнейший удар… Вот только в полной тайне сохранить все не удалось…
— Ага, — сказал Бестужев. — И эти господа, что сейчас смирнехонько лежат связанные внизу, как раз и посланы этим вашим картелем?