Командировка
Шрифт:
Можно, конечно, обратиться к помощи специалистов, создать соответствующую комиссию и прочее такое...
Можно, но не нужно.
– Почему?
– Комиссия любого уровня состоит из таких же людей, как мы с вами. Более того, она будет состоять из людей ни в коей мере не заинтересованных брать на себя ответственность. И поэтому через определенный промежуток времени, связанный с определенными финансовыми затратами, мы услышим неопределенные выводы, где на каждый аргумент "за" будет приведен веский контраргумент. Пожалуй, больше всего в жизни
– Вам очень жалко потерять свою голову?
– спросил я с чисто житейским любопытством.
– Да, представьте себе. Инстинкт самосохранения штука поразительно упорная. Но еще больше, чем свою голову, мне жалко тысяч государственных денег, а также нервы, труд и время специалистов, которые будут долгие годы заниматься разработкой мыльного пузыря.
Удивительно было не то, что говорил Перегудов, а удивительно было, что я заранее предугадывал каждое его слово. Я знал этого человека наизусть. И если встречал позабытую деталь, то приходил в нездоровое возбуждение. Сейчас меня поразило желание Владлена Осиповича вернуть Прохорова в институт. После его шифрованных пассажей я в этом не мог сомневаться.
– Вы хотите предложить Дмитрию Васильевичу ставку старшего научного сотрудника?
– спросил я.
– Младшего, - поправил Перегудов и добавил с бесшабашным озорством: Предлагаю пари - он согласится.
– Да, согласится, - кивнул я.
– У него же нет выбора.
Битюгов вздохнул с облегчением и завозился в кресле. Как порой невесело в этом мире, где такой избыток хороших и доброжелательных людей... Перегудов взглянул на часы. У него много дел, и он любит порядок. Что только заставило его пойти вчера в закуток Марии Алексеевны? Впрочем, это было в нерабочее время.
Битюгов уже вставал, а я крепче вдавился в свой стул, на мгновение прислушался к утренней боли, которая затаилась в области поджелудочной железы.
– Мне со вторым вопросом все ясно, Владлен Осипович, - сказал я.
– А с первым неясно. С Прохоровым ясно, а с прибором - нет.
Через кабинет, невидимая, пролетела шаровая молния, и явственно запахло расщепленным кислородом. Один Битюгов ничего не почувствовал и продолжал скованно улыбаться. Владлен; Осипович хищно вздрогнул ноздрями и вскинул голову, подбородком нацелившись мне в переносицу. В его горле клокотнуло, но вместо рычания оттуда выкатилась обыкновенная круглая фраза:
– Что именно вам неясно, Виктор Андреевич?
Заговорил я красиво, протокольно:
– Будучи в командировке, я установил факт выпуска предприятием бракованного узла. Установил путем индивидуального опроса причастных к делу лиц.
Мне также известно, что бракованный узел выдвинут на премию за научную разработку темы, и остались лишь формальности для ее утверждения и получения.
Я вижу во всем этом грубейшие нарушения этических, моральных и прочих норм нашего общества, а также нахожу данный материал подходящим для
– Все?
– спросил Перегудов таким тоном, точно его гортань оказалась заключенной в консервную банку.
– Пожалуй, да.
– Жаждете крови, Семенов? А не боитесь, что ваша прольется тоже?
– Я не хочу быть пешкой, как Прохоров. Не хочу быть пешкой, как Шутов, Иванов, Давыдюк и еще множество других. Не хочу, чтобы люди были пешками в производственном процессе. Это так просто понять. Неужели нет, Владлен Осипович?
Комната стала тесна Перегудову. Нервическими движениями он отмахивал невидимых мух от своих щек.
– Вам предпочтительней иметь вместо пешек - обвиняемых? Не хотелось бы мне оказаться на скамье подсудимых, где вы будете прокурором. К счастью, до этого не дойдет, уверяю вас.
Я видел перед собой не гнев, не раздражение, а замороженную брезгливость. Битюгов инстинктивно встал и отодвинул себя к окну, чтобы нам было пройторней разговаривать. Но мы-то уже не разговаривали, а лаялись, повизгивали.
– Я не судья, а сотрудник, старающийся честно выполнить оперативное задание института. И вы не король, а тоже сотрудник этого института.
– Который по ошибке доверил вам ответственное поручение.
– Который думает, что может отделить человече~ ское от производственного.
– Кто дал вам право?! Кто дал вам право вставлять палки в колеса... разработчикам, каждого из которых вы ногтя не стоите, вы...
– Право голоса мне дала Конституция.
Перегудов отмахнул от себя всех мух, которых не было в кабинете, и начал давить несуществующих мошек на стекле письменного стола. Передавив с десяток, он устало поинтересовался:
– Что вы намерены предпринять?
– Сегодня составлю докладную, а завтра пойду с ней к директору. Потом выше, если окажется, что он разделяет вашу точку зрения.
– Дойдете? Не споткнетесь?
– Надеюсь дойти.
– Хорошо, ступайте, - он сделал героическую попытку дружески улыбнуться.
– И все-таки, когда составите докладную, загляните ко мне еще раз.
– Завтра?
– Хоть через год. Хоть через сто лет.
Битюгов стоял спиной к нам, разглядывал пейзаж за окном. Две трубы и водонапорная башня так его заинтересовали, что он, видно было, готов простоять у окна до поздней ночи. Я вышел молча, таща за собой, как кандалы, прощально-дружеский взгляд Перегудова.
Сердце не болело, ничего не болело. Хорошо высказать начальству хотя бы часть того, что о нем думаешь. Плохо при этом сознавать себя выскочкой.
Мимо, низко нагнув голову, прошагал маленький Битюгов. Задержался все же, обернул ко мне пылающее лицо. Сказал четко, как воин:
– Если дело обстоит так, как вы излагаете, Виктор Андреевич, значит, вы правы. Я хочу, чтобы вы знали мое мнение.
– Правда иногда растягивается, как резиновая спираль, - ответил я.
– Не думаю так.