Командировка

Афанасьев Анатолий Владимирович

– Шура, - окликнул я, - мы уже на первом этаже.

Куда же ниже?

– Пойдемте, Виктор Андреевич, я знаю.

Мы миновали длинный подземный переход, где зеленоватые стены слезились холодной росой, снова поднялись по ступенькам и очутились в обыкновенном, не слишком большом цехе Верещали токарные станки, филином ухал прессовочный молот, копошились рабочие в спецовках. Густой воздух напоен едким металлическим ароматом.

Шура, как у себя в квартире, запетляла между станками и тумбочками, приветливо кивая туда, сюда, и привела меня

к высокому пожилому человеку с усами цвета кедровых шишек. Человек протирал чистенькой веселенькой тряпочкой чистую матово-блестящую станину фрезерного супер-агрегата и с неудовольствием морщился, обнаруживая соринку.

– Поговорить надо, Геннадий Иванович, - сказал я, - а тут шумно очень.

Иванов охотно бросил тряпку в ящик, подмигнул Щуре и тяжело задумался.

– А пойдем в курилку, - сказал, хорошенько пораскинув мозгами, - там и нет никого, и тихо.

– Шурочка, вы подождите здесь, пожалуйста. Мы ненадолго.

Девушка надула губки, что-то хотела возразить, но, видимо, вспомнила инструкции и покорно присела на стульчик.

– Не трогай здесь ничего, дочка, - предупредил ее Иванов, ревниво оглядывая станок.
– Полезешь - насмерть вдарит.

Я угостил Геннадия Ивановича московской сигаретой. Прежде чем задымить, он бережно повертел ее в пальцах, понюхал:

– Ява. У нас такие же продают, только местного изготовления. Не то, конечно. Федот, да не тот... Слушаю вас, товарищ...

– Виктор.

– Слушаю, Виктор. Весь, как говорится, внимание.

Его глаза желто светились под цвет усов, алые свежие молодые губы приоткрылись в легкой усмешке.

Ни любопытства, ни беспокойства - вежливый привет.

– Я, скорее всего, зря у вас отнимаю время, Геннадий Иванович. Уж тогда простите.

– Давай, Витя, давай, не тушуйся. Ты из Москвы, что ли?

– Ага.

– Значит, по прибору опять.

– С вами что же, уже беседовали?

– Со мной - нет. Не клеится там у вас чего-то?

– Трудно понять, Геннадий Иванович. Прибор вылизали до последнего волосика и ничего не нашли. И в том узле, который вы поставляете, ничего не нашли.

Но подозрение на него падает. Как хотите, а на него.

– Подозрение?

– Подозрение, Геннадий Иванович. Какой-то параметр не выдерживается.

– Параметр?

– Скорее всего.

Иванов насупился.

– Так это тебе к начальству надо обратиться, Виктор. К Капитанову лучше всего.

– Обращался. И не я один.

– Да-а. Прямо не знаю, что сказать. Если, к примеру, меня имеешь в виду, так я все по чертежу делаю. Пойдем, проверишь.

– А станок?

– Станок - первый сорт. Я и не мечтал на таком работать. На станок и грешить нечего. Подходящий станок, побольше бы таких. А он один у нас и есть.

Мне доверили, потому что другие боятся. Дорогая, скажу тебе, штука. Правда, я слыхал, теперь и наши начали делать. Но я не видел, врать не стану. А этот станок - экстра-класса. Лучший в мире. Финны, правда, я слыхал,

еще лучше делают. Да куда уж лучше!

Сам увидишь.

– Ничего я не увижу, Геннадий Иванович. И вообще, дело мое швах.

– Чего так? Обидел кто?

В его вопросе не было подвоха, я понимал. Честный, простодушный человек со мной разговаривал.

Спроси я у него сейчас тридцатку взаймы - помнется, поднатужится - и даст. А я обман держал в кармане, как кастет.

– Вы давно здесь работаете, Геннадий Иванович?

– Давно, Витя. С самого начала. До войны пришел.

– Воевали?

– А как же. Все воевали, кто мог.

Он докурил сигарету до фильтра и с младенческим любопытством следил, как сизым дымком тлеет вата.

– Значит, когда Никорука назначили директором, вы уже здесь работали?

– Федор Николаевич ко мне советоваться приходил. Да. Уж поверь. Было время. Это теперь он далеко, аж на шестом этаже. А было время советовался.

Так-то.

Нехотя сделал я следующий шажок:

– Что же, так он сильно изменился?

Иванов поглядел на меня пристальнее, что-то хотел, видимо, разглядеть, только мои жалюзи наглухо закрыты, и замок на них пудовый. Вот это и не понравилось старику.

– Какой он, Витя, это нас не касается. Это вопросы высшего порядка. Да и тебе-то зачем?

И еще я сделал шажок, может, и лишний. За бровку вышел.

– Говорят, хорошая премия за узел вам светит?

Слыхали, Геннадий Иванович?

– Пошли, Виктор, засиделись. Кончился перекур.

Аида!
– Встав, добавил назидательно: -Тебе тоже не посоветую одну за одной смолить. Легкие ссыхаются и чернеют.

Шура Порецкая - ангел сероглазый - терпеливо дожидалась, стерегла импортный станок. Но уже не одна. Около нее и даже как-то сверху тряс волосьями статный паренек, парил орел над случайной добычей.

– ...скукочища - тьфу! Катька Воробьева чухаря привела, фокусы показывал. Сдохнешь! Пятаки глотал, а Жмот ка-ак звезданет ему между лопаток - он пятаком и подавился. Еле откачали...

– Глупо!
– жеманясь, сказала Шура.
– И правильно, что я не пошла. Одни глупости там у вас.

– Подрыгались под маг, - не уступал парень.
– Ко мне Зинка липла. Звала к себе в гости, между прочим.

Молодые люди так увлеклись беседой, что не заметили, как мы подошли.

– Брысь отсюда, бездельник!
– приказал Геннадий Иванович.
– Хиляй!

– Но-но, батя!
– парень занавесился волосами, отодвинулся, но не оробел.
– Не возникай!

Помедлив для приличия, он с форсом, покачивая бедрами, удалился.

– Хипарь вшивый!
– сказал ему в спину Иванов.
– Говорить-то по-русски не умеет.

Шура вступилась за знакомого:

– Почему не умеет. Манера просто такая, Геннадий Иванович. У вас свои слова, у молодежи свои. На слова ведь тоже мода есть, как на одежду.

Иванов с сомнением, но беззлобно покачал головой: