Команда Смайли
Шрифт:
Подходя к главной цели своего визита, Смайли постарался держаться с величайшим уважением. Он помнил, что Михель, до того как присоединиться к парижской Группе, побывал в доброй половине следственных застенков Восточной Европы и имел обыкновение тянуть с ответом, если на него давили, что в его, Смайли, время доводило до бешенства инструкторов в Саррате.
– Могу я, Михель, спросить вас кое о чем? – Смайли выбирал непрямой подход к главной цели своих расспросов.
– Пожалуйста.
– В тот вечер, когда Владимир пришел к вам занять денег, он у вас долго пробыл? Вы его поили чаем? Возможно, сыграли с ним партию в шахматы? Не
– Мы сыграли в шахматы, но весьма поверхностно. Казалось, он чем-то здорово озабочен, Макс.
– Он ничего больше не говорил про большую рыбу?
Глаза из-под нависших век прочувствованно посмотрели на Смайли.
– Извините, Макс?
– Про большую рыбу. Про операцию, которую он планировал. Меня интересует, не говорил ли он об этом подробнее.
– Ничего. Совсем ничего, Макс. Он держал все это в тайне.
– А у вас не было впечатления, что дело касалось другой страны?
– Он только как-то упомянул, что у него нет паспорта. Он был ранен, скажу вам откровенно, Макс, – оскорблен тем, что Цирк настолько не доверял ему, что не дал паспорта. После того как он так служил вам, был вам так предан… он был смертельно оскорблен.
– Это делалось ради его же блага, Михель.
– Макс, я полностью это понимаю. Я моложе, я человек бывалый, более гибкий. А генерал порой действовал импульсивно, Макс. Приходилось принимать меры – даже тем, кто восхищался им, – чтобы сдержать его пыл. Вот так-то. Но сам он этого не понимал. Считал оскорблением.
Смайли услышал за своей спиной тяжелую поступь – это Эльвира, топотом выражая презрение, возвращалась в свой угол.
– Так кто же, он считал, должен ездить вместо него? – допытывался Смайли, снова не обращая на Эльвиру внимания.
– Виллем, – откликнулся Михель с явным неодобрением. – Владимир мне этого не говорил, но, по-моему, посылал Виллема. Такое у меня впечатление. И Виллем ездил. Генерал Владимир с такой гордостью говорил, что Виллем, хоть и молодой, а имеет представление о чести. Как и его отец. Владимир даже высказался в плане исторической перспективы. Он сказал, что надо вырастить такое поколение, которое отомстит за несправедливости, причиненные предыдущему. Он выглядел очень взволнованным.
– И куда же он послал Виллема? Влади не намекал?
– Мне нет. Он только как-то высказался: «У Виллема есть паспорт, он храбрый мальчик, хороший прибалт, человек надежный, он может поехать, но нужно его защитить». Я не влезаю в душу, Макс. Не любопытствую. За мной этого не водится. Вы это знаете.
– И все-таки, полагаю, у вас создалось какое-то впечатление, – настаивал Смайли. – Всегда ведь создается. Не так уж много мест, куда Виллем мог бы поехать, в конце-то концов. Тем более имея всего пятьдесят фунтов. Да и потом, Виллем ведь работает, не так ли? Не говоря уже о том, что у него есть жена. Не мог он просто так исчезнуть, когда заблагорассудится.
Михель сделал мину, какую часто делают военные. Вытянул вперед губы так, что усы чуть не встали торчком, и большим и указательным пальцами потянул себя за нос.
– Генерал попросил у меня также карты, – наконец произнес он. – Я колебался, говорить ли вам это. Вы его викарий, Макс, но к нашему делу не имеете никакого отношения. Однако я вам доверяю и потому скажу.
– Карты чего?
– Карты улиц. – Он махнул рукой в сторону полок, словно приказывая им приблизиться. – Планы городов.
«Московские правила», – снова подумал Смайли. Несколько карт, и только одна из них имеет отношение к делу. И снова, как он подметил, Владимир принял меры, чтобы его доверенный помощник по Парижу не понял, какова цель.
– И затем он ушел? – предположил Смайли.
– Правильно.
– В какое время?
– Было уже поздно.
– Как поздно – можете сказать?
– В два. В три. Может быть, даже в четыре часа. Я не уверен.
Тут Смайли заметил, как Михель мельком взглянул поверх его плеча и вдруг уставился в одну точку, и инстинкт, который где-то там вдали руководил действиями Смайли всю жизнь, насколько он себя помнил, побудил его спросить:
– Владимир приходил один?
– Конечно, Макс. Кого он мог с собой привести?
В разговор их вторгся звон фаянсовой посуды – это Эльвира на другом конце комнаты занялась своими домашними делами. Решившись в этот момент взглянуть на Михеля, Смайли увидел, что он смотрит ей вслед с выражением, которому какой-то миг он не мог подобрать названия – безнадежным и в то же время теплым, во взгляде одновременно сквозили и отвращение, и зависимость. И вдруг со щемящим душу чувством Смайли понял, что видит свое собственное лицо с такими же красными, как у Михеля, веками, какое часто выглядывало из хорошеньких зеркал в золоченых рамах, которые Энн развесила в их доме на Байуотер-стрит.
– Значит, он не разрешил ему помочь – чем же вы занялись? – обронил Смайли все так же намеренно небрежно. – Сели и стали читать… или играли в шахматы с Эльвирой?
Карие глаза Михеля на мгновение встретились с его взглядом, метнулись в сторону и снова вернулись к нему.
– Нет, Макс, – крайне любезно ответил он. – Я дал Владимиру карты. Он попросил оставить его одного. Я пожелал ему доброй ночи. И уже спал, когда он ушел.
«Но не Эльвира, – мелькнуло в голове Смайли. Эльвира осталась, чтобы выслушать инструкции своего сводного брата. – Он был деятелен во всех отношениях. Как патриот. Как мужчина. Как лидер», – перечислил про себя Смайли.
– А с тех пор у вас с ним был контакт? – все не отставал от него Смайли, и Михель сразу перешел ко вчерашнему дню. Никакого контакта до вчерашнего дня, сказал Михель.
– Вчера днем он позвонил мне по телефону. Клянусь, Макс, я много лет не слышал такой взволнованный голос. На меня пахнуло счастьем, даже скорее он находился в экстазе. «Михель! Михель!» Макс, человек был в полном восторге. Он обещал приехать вечером. Вчера вечером. Возможно, поздно, но приедет и привезет мне мои пятьдесят фунтов. «Генерал, – спросил я. – Что такое пятьдесят фунтов? Вы-то в безопасности? Скажите мне». – «Михель, я ловил рыбу, и я счастлив. Не ложитесь спать, – попросил он. – Я буду у вас в одиннадцать или чуть позже. Захвачу с собой деньги. А кроме того, мне необходимо обыграть вас в шахматы, чтобы успокоиться». Я не ложусь, готовлю чай, жду его. Жду. Макс, я солдат, за себя я не боюсь. Но за генерала, Макс, за старого человека, я боялся. Я звоню в Цирк – в качестве крайней меры. Трубку вешают. Почему? Почему вы так поступили, Макс, скажите, пожалуйста?