Ком 8

Войлошников Владимир

— Пойдёмте, выдерги, — усмехнулся батя, — ведро вам выдам, в которое кидать.

— А зачем в ведро? — сразу остановились обе.

— Как «зачем»? Чтобы сжечь.

— Сжечь такие хорошие ленточки? — вытаращила глазёнки Сэнго.

— А можно, мы их себе заберём? — закивала головой Хотару.

— Забирайте! — махнул рукой я. — Отныне все привязанные тут ленточки — ваши! Только чтоб вас никто не видел.

— Ёкатта!* Нас никто-никто не увидит, дядя герцог Илья Алексеевич! Мы будем скрытными, как настоящие тенко**! — и не откладывая в долгий ящик нырнули в невидимость и принялись очищать

ёлки от внезапного богатства.

*Как здорово! (яп.)

**Божественная лиса, достигшая возраста восьмисот лет.

Что ж, хотя бы одна проблема с плеч свалилась.

* * *

Поразительно, но такой популярности наш двор не видывал даже когда обнаружилось, что среди наследников от корня прапрапрабабки Айгын полно белых медведей. Зато сейчас мы получили полной мерою! Вот, пожалте, вчера.

Выхожу утром за ворота — чисто поглазеть, как дела, а там у палок (уже с тремя новыми ленточками!) старушка трётся. Я аж обалдел!

— Чего тебе, бабуля?! Аль тоже взамуж захотела? Окстись, ступай домой.

Бабуля чинно подобралась:

— А ты не гони меня, милок. С Худякова я, странница, хочу говорящего мишку посмотреть.

Несколько секунд мы молча таращились друг на друга.

— Вот оно как… — первым разморозился я.

— Покажешь? — сразу обрадовалась «странница».

— Так от… медведь-то — он большой. Не испугаешься?

— Говорящего-то не испугаюсь, — заверила бабка.

— Ну смотри, — я накинул шкуру и крикнул вслед мелькающим пяткам: — В церковь зайди, свечку хоть поставь, странница!

Хорошо, церковь у нас рядом, как раз пока добежит — устанет, зайдёт посидит. Всё больше пользы, чем от говорящего мишки.

Почесал я в затылке и пошёл домой, за завтраком историю про бабку-странницу рассказывать. Хохотали мы все, конечно. Но я — с оттенком ужаса, честно вам скажу. Мало мне желающих снять венец безбрачия, так ещё теперь и это! На мгновения я себя тем бегемотом в зоопарке почувствовал. Не хватало только для удовольствия публики мясо за воротами жрать… Бр-р-р.

ДУРАКАВАЛЯНИЕ И ОПАСЕНИЯ

В остальном же обстановка, сложившаяся в наших усадьбах, напоминала зимние гимназические каникулы — много народу, все дурака валяют, никому никуда особо не надо, друзья рядом — чисто в детство вернулся. Подозреваю, что такие настроения посещали не только меня, потому как много в эти дни было веселья местами дурноватого, барышням неподходящего (то, что Маша с Сонечкой называют «незатейливый солдатский юморок»).

Вот, к примеру. Теперь у нас в хозяйстве было двое одноногих — Иван да Серго. Оба они прошли курс в имперском госпитале и оба поступили под патронаж Евдокии Максимовны с Айко — травки, притирания, баня с настоями и в обязательном порядке сложный комплекс упражнений, которые нужно было выполнять строго по графику. Вы не думайте, Иван эту свою (точнее, лисью) гимнастику и в Бидаре делал, нарушив режим разве что пару раз, когда на это время нападения джунглей пришлись.

Теперь у Айко с матушкой было два пациента, и Серго, глядя на прогресс товарища, даже и не думал отлынивать. Выходили заниматься они во дворик у сеновала — где сеструхи

с маман время от времени в лисобол играли — удобно, утрамбовано, считай, как плац. Мороз обоим не мешал — маги же, оба спокойно могли защитные тепловые контуры поддерживать.

Ну вот. Вышли наши инвалиды, значицца. Скачут-прыгают, как им положено. А на лавке у сеновала батя сидит, чего-то с инструментом разбирается. Смотрел-смотрел на них — да и спроси:

— Вань, у тебя какой размер ноги?

Тот аж не понял сначала:

— Чего?

— Лапти, говорю, какого размера носишь? Чего-чего…

— А-а! Сорок седьмой.

Говорил же я, все — лбы здоровые, чуть не двухметровые. Какие у нас сапоги могут быть?

— Ага… А у тебя, Серго? — продолжал батя.

— Так… тоже… ф-ф-фух… сорок седьмой… — Серго комплекс начал недавно, давался он ему тяжелее, и пот лил с него ручьём, крупными каплями, капая даже с носа.

— От вы дурни! — с каменным лицом сказал батя. — А ведь могли бы сэкономить! У тебя левой нет, у Ивана — правой, одну пару на двоих бы покупали! Аль не слышали частушку?

Хорошо тому живётся,

У кого одна нога —

И портянок меньше трется,

И не надо сапога!

Иван с Серго друг на друга посмотрели — и как давай ржать! Да и мы с батей тоже.

— Ну, чем не кони, — проворчала маман, наблюдающая эту картину с заднего крыльца. — Идите уже отвар пить!

Разбавлял эту идиллию Михаил Дашков, окончательно переехавший в Иркутск и регулярно радующий нас своими визитами. Миша, кстати, не будь дурак, тоже прикупил кусок земли на Ипподромной улице (правда, через два участка от нашего большого квадрата, но тем не менее) и уже развернул строительство, проживая покуда в съёмных апартаментах. А почему я говорю, что он идиллию разбавлял — потому что Миша совершенно очевидно томился.

Не думаю, что он переживал возможность невестиного отказа в последний момент — это было совсем уж вряд ли (тем более, что Есения, как истинная эмансипе, наезжала к нему в гости и жила неделями — особо не афишируя, но и не скрываясь). Мне больше казалось, что Миша переживал за мальчишник. Он, конечно, бодрился. Бравурно рассказывал, как здорово он договорился с тем дядькой, с которым его по совету Ивана познакомил мой батя, как Михаил лично выбрал лучшие катучие избы, а место под рыбалку определил такое, чтоб непременно выловить самого наикрупнейшего, прямо-таки премиального осетра (а у нас на Байкале это могла быть царь-рыба метров, скажем, четырёх), но…

Но что-то нашего огненного князя тяготило.

Кажется, он всерьёз переживал, что его мальчишник будет слишком спокойным, слишком… обычным?

А меня не на шутку тревожило, что переживал Миша об этом рядом со мной и с Иваном. После тех Петиных объяснений у меня вообще тревожность повысилась! Если я один со своей аурой зверя на события повлиять могу — что же мы с Иваном на пару наворотим?

Очень хотелось мне попросить Мишу, чтоб он так громко не тосковал о подвигах в нашем присутствии. Но я боялся, что выйдет только хуже…