Колыма
Шрифт:
— Разумеется.
— Я должен отправиться туда сейчас же.
— В горы нельзя ехать ночью.
— Опасно это или нет, я предпочел бы выехать немедленно.
— Понимаю. Задержка произошла по моей вине. Приношу свои извинения. Но это просто невозможно. Вы выедете завтра на рассвете. Раньше никак нельзя. С темнотой я ничего поделать не могу.
Тимур повернулся к водителю:
— Сколько еще нам ехать?
— Два или три часа. Учитывая густой туман, я бы сказал, что три. — Водитель рассмеялся и добавил: — Никогда не слышал, чтобы
Тимур пропустил шутку мимо ушей и принялся мысленно шлифовать свой план, для успеха которого должны были совпасть сразу несколько составляющих. Но вот над чем они были не властны, так это над желанием Лазаря сотрудничать. В распоряжении Тимура находилось письмо, написанное Фраершей, содержание которого они много раз читали и перечитывали, выискивая в нем скрытые предупреждения или указания, но ничего не нашли. Лев настоял на том, чтобы в качестве дополнительной меры убеждения, о которой они не поставили в известность Фраершу, друзья захватили с собой фотографию семилетнего мальчика. Ребенок на снимке не был сыном Лазаря, но священник-то этого не знал. Вид ребенка мог произвести на него куда большее впечатление, чем простое упоминание о нем. А если это не поможет, на такой случай у Тимура была припасена склянка с хлороформом.
Грузовик остановился. Впереди лежал деревянный мост, простой и грубый. Он пересекал глубокое ущелье, этакую трещину в земле. Водитель изобразил рукой извилистое движение.
— Когда в горах тает снег, талая вода течет вот так…
Тимур подался вперед, вглядываясь в ненадежное на вид сооружение. Дальний конец моста терялся в тумане. Водитель нахмурился.
— Этот мост строили зэки. На него нельзя полагаться!
С ними был еще один охранник, который сейчас крепко спал. Судя по исходящему от него запаху, вчера ночью он был мертвецки пьян, как, вероятно, и каждый вечер своей немудрящей жизни. Водитель растолкал его.
— Просыпайся! Чертов лентяй… никакого от тебя толку… Да просыпайся же!
Охранник открыл глаза и, поморгав спросонья, уставился на мост. Протерев глаза, он вылез из кабины и спрыгнул на землю. Громко рыгнув, он прошел вперед, жестами показывая, что можно ехать. Тимур покачал головой.
— Подождите.
Он вылез из кабины на подножку и спрыгнул на землю, разминая ноги. Захлопнув дверцу, он подошел к началу моста. Беспокойство водителя выглядело оправданным: ширина моста едва позволяла грузовику проехать по нему, и хорошо, если по обеим сторонам оставалось сантиметров по тридцать, так что при резком повороте руля ничто не помешает колесам соскользнуть с него. В десяти метрах внизу Тимур разглядел текущую реку. С обоих берегов в нее сползали длинные и гладкие языки льда. Они уже начали таять, и быстрая капель падала в воду, повышая ее уровень. Не пройдет и нескольких недель, как узкая лента реки превратится в бурный поток.
Грузовик медленно пополз вперед. Похмельный охранник закурил сигарету, радуясь тому, что можно переложить ответственность на плечи другого. Тимур жестом показал водителю, чтобы тот взял правее: грузовик уже съезжал в сторону. Он вновь резко махнул рукой. Видимость была отвратительной, но, раз
— Бери правее!
Но грузовик, двигаясь в прежнем направлении, вдруг стал набирать скорость. В тот же миг вспыхнули его фары, и яркий желтый свет ослепил Тимура. Тяжелая машина, ускоряя ход, катилась прямо на него.
Тимур попытался отпрыгнуть в сторону, но было уже слишком поздно: стальной бампер ударил его в прыжке и смял его тело, после чего сбросил в пропасть. Он на мгновение повис в воздухе, глядя в тусклое небо, а потом исковерканной куклой полетел прямо на выступающий ледяной глетчер. Он упал лицом вниз, и лед и его кости затрещали одновременно.
Тимур лежал, прижавшись щекой ко льду. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он не мог даже повернуть голову. Он вообще не чувствовал боли.
Сверху донесся чей-то крик:
— Предатель! Ты шпионишь за своими! А мы должны держаться вместе! Или мы, или они!
Тимур не мог поднять голову, чтобы посмотреть, кто это кричит. Но по голосу он узнал водителя.
— Не будет никаких рапортов и обвинений — не на Колыме, во всяком случае. В Москве — может быть, но только не здесь. Мы делали то, что должны были делать! Мы выполняли приказ! Хрущев может засунуть свою речь себе в задницу! И твой рапорт тоже! Посмотрим, как ты напишешь его оттуда, где сейчас валяешься.
Похмельный страж сдавленно захихикал. Водитель обратился к нему:
— Спускайся вниз.
— Зачем?
— На его тело может наткнуться кто угодно.
— Да кто его увидит? Здесь же никого нет.
— Не знаю, кто-нибудь вроде него, кого пошлют ему на смену.
— Спускаться незачем, лед и так скоро растает.
— Это случится недели через три, не раньше, и кто знает, кого черт принесет сюда за это время? Поэтому спускайся вниз и столкни его тело в воду. Ты уж постарайся хорошенько.
— Я не умею плавать.
— Он лежит на льду.
— А если лед треснет?
— Тогда ты промочишь ноги. Спускайся, кому говорю! Ни к чему оставлять его на самом виду.
Глядя в воду, хрипло и часто дыша, Тимур слышал, как невольный палач, поскуливая, словно побитый подросток, спускается вниз по крутому обрыву, — его смерть была уже совсем близко.
Сколько он себя помнил, его всегда преследовал страх, что кто-либо из членов его семьи может погибнуть в ГУЛАГе. А вот о себе он почему-то никогда не тревожился. Он был уверен, что в состоянии позаботиться о себе, и всегда, что бы ни случилось, сумеет отыскать дорогу домой.
Наступили последние минуты его жизни. Он думал о своей жене. И сыновьях.
Злясь на то, что им помыкают, с гудящей с похмелья головой, осторожно и неловко скользя по обрывистому откосу, рискуя вывихнуть лодыжку, охранник наконец спустился на дно ущелья. Он осторожно попробовал ногой в тяжелом сапоге ледяной панцирь, проверяя его на прочность. Чтобы равномерно распределить свой вес, он опустился на четвереньки и пополз к телу парня, которого прислали сюда из Москвы. Он потыкал его стволом пистолета. Тот не шевелился.