Колыбель
Шрифт:
Слева поворот вдоль железного забора к Музею Сахарова. А вот и памятник — на торчащих из земли ржавых лезвиях агонизирует Пегас. Можно подумать, что памятник поэту. Но Денис подумал не об этом, а о том, почему на памятнике столько повешенных собак. Какая елка, такие и украшения. Как все же изменился любимый город. Говорят, «голод, голод», а вместо того чтобы съесть провинившихся псов, как это делалось в идиллические времена с помощью чебуреков и шаурмы, их оставляют каменеть на морозе.
На мосту над Яузой на пару секунд остановился. Белое полотно
У поворота на Николо — Ямскую свисал с эстакады самосвал с откинувшимся кузовом, похожий немного на грязного железного пеликана с распахнутой пастью. На чем он там держится? Не доходя немного до театра на Таганке, он повернул, миновал метро Таганская. Там в прежние времена была фирма «Малая родина», и сейчас вывеска еще висела, и его еще больше подбодрил этот мелкий символизм. Хотя, если взглянуть на окружающую обстановку трезво, никаких оснований рассчитывать и даже надеяться на то, что он застанет родной очаг в неразграбленном виде, нет.
А вот и родимая улица Заворотнюка. У поворота во двор остановился, вот тут накатило и сдавило — то, что сдавливается обычно в подобных ситуациях, радостное предвкушение было вытеснено из недр организма на поверхность, и теперь, наверно, у него, если глянуть со стороны, синеватая аура.
Те же шесть лип, а машин всего несколько, почти уже сгнивших. На скамейке у подъезда старушка. Проходя мимо, покосился — чужая бабушка. И никого больше во всем дворе.
Домофон не работает. Железо двери заклеено вкривь и вкось разномастными листовками — это от эпохи «еженедельных выборов». Внутри приглушенный морозом запах кошачьей оккупации, хотя ни одной живой твари не видно.
Темно. Но на верхних площадках бледные пятна пасмурного дневного света.
У родной двери довольно благополучный вид. Только все те же наглые агитационные бумажки. Ни с ломом, ни с паяльной лампой на это хлипкое китайское железо никто не набрасывался.
Поднял кулак в чулке, сглотнул слюну: давай, царь царей, давай!
Мягкие, почти беззвучные удары — прямо по лицу усатого человека, таращившего мощный взгляд, а под ним мало радующая надпись: «Авария с вами!» — а пониже: «Да здравствуют носители черной кожи!»
На его вялые удары никто не откликнулся. Надо применить ногу, но на ней валенок, в кармане есть гайка… но рука сделала рефлекторное движение и нажала кнопку звонка. И он раздался.
Как все просто!
И почти сразу же распахнулась дверь.
6
— Тогда еще работали иногда телевизоры, и мы старались далеко не отходить от дома, только по самым неотложным делам, и сразу к темному экрану — вдруг заработает. Бывало очень интересно, но, в общем, потом стало ясно, что ничего все равно понять нельзя. К тому же много было вранья, подставных роликов, чтобы запутать население, сбить
— Диверсия! — сказал Иван Степанович, лежавший на диване за буржуйкой, и нехорошо, мучительно закашлялся.
Женя сочувственно повернула в его сторону красивую, немного сухую голову с большими, даже слишком большими глазами и медленно кивнула. Она была похожа на однажды уже кем–то пойманную лань.
— А компьютеры?
Иван Степанович поднял руку, показывая, что знает объяснение — погодите, сейчас расскажу. Денис терпеливо смотрел на борющегося с приступом отца. Кашель стихал, уже не вырывался наружу и работал как землетрясение, буруны бродили в грудной клетке, старая, когда–то норковая шуба Жени вздрагивала на нем, как живая.
— Так, когда это было? — спросил Денис у жены.
— Больше года. Года полтора назад.
— Как–то ты очень приблизительно… И что, вот просто так: постучали — и он лежит за дверью, в картонной коробке, даже не в пеленках?
— На дне лежала дерюжка, а вообще, совсем голенький, — медленно отвечала Женя.
— И листок бумаги с именем Артур?
— Кусок картона. С именем Артур.
— И никого? Постучали и убежали?
— Я не знаю, сколько их было, один или несколько, — опять очень медленно, старательно выбирая слова, сказала Женя.
Денис закрыл глаза и некоторое время сидел беззвучно и неподвижно.
— А этот, ну странный гость, как ты говоришь, появился скоро?
— Недели через две.
— Ты даже не успела привыкнуть к мальчику?
— Ты очень странно говоришь, Денис, как будто я в чем–то виновата! — Голос жены начал подрагивать.
— Нет, я ничего такого не говорю.
— От тебя не было никаких вестей…
— Я тебе уже объяснил: цунами, жуткая волна, практически необитаемый остров, ты знаешь, без роуминга. Даже свечей не было, чудо, что вообще удалось оттуда выбраться. А тут такое.
— Ты должен понять…
— Да, да, я даже должен быть тебе благодарен, ты не бросила деда в такой ситуации, я вас, можно сказать, бросил тут двоих почти без денег, а ты не бросила старика, да еще и хворого, вам надо было выживать.
— Ты не благодарен. Я чувствую, ты недоволен, что я отдала мальчика. Но положение было и правда жуткое. Ни еды, ни… буржуйка, которую Иван Степанович сделал, прогорела, а этот человек принес нам новую, хорошую, и вообще, он был вежливый, уважительный…
Иван Степанович заговорил без предупреждения:
— Все началось во время учений, больших совместных учений с американцами, кажется. Учения перешли во взаимную массовую бойню. Почему–то. Потом бешенство генералов по всему миру, это тайна, вряд ли кто–то знает всю правду, а если и знает, не расскажет, а расскажет — сочтут за бред. — Иван Степанович кашлянул, но не прервался. — Думаю, что и электроника была тогда как–то особенно задействована, ее тоже учили. и тогда туда чего–то не такого воткнули, вирус, антивирус, я не специалист и скажу по–народному: запустили щуку, так сказать, в реку.