Колыбель
Шрифт:
— Просто каламбур. У меня работа такая — выдумывать на пустом месте, кривляться и потешать. Не хочешь — не повторится. Ты мне лучше скажи, куда он, твой язык, делся из башки у дикарей. Вначале они только и делали что шу–шу–шу, а теперь вообще этой речи не слыхать.
— Так вы приехали. Я же с горы спускаюсь редко.
— Тогда, извини, непонятно, как ты сам, что называется, освоил?
— Но я все же не непрерывно пью. Беру женщин из долины. И вижу вдруг — они по–новому говорят.
— Но уж больно ты хорошо для шумера русским овладел.
— Про «быстро». Сколько, думаешь, ты на острове просидел?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. И давно догадался: что долго, что быстро, тут нельзя знать. О чем задумался?
— Вспомнил камень, на котором мой… партнер затеял календарь, да, в общем, время действительно здесь… не будем о нем, ибо правда же смысла никакого. Тем более после того, как ты меня ткнул носом в самый здешний корень. Как я сам не сообразил, что они тут умирают наоборот.
— Я очень умен.
— Да, ты офигенно умен.
— Почему не добавишь то, что хочешь добавить?
— А что я хочу добавить?
— Что не в уме дело, просто у меня было достаточно времени, чтобы все тут понять.
— Ты что, и мысли читаешь?
— А ты попей с мое.
— Слушай, Гильгамеш, сделай одолжение, не выходи из шумерского образа, мне как–то легче, когда я говорю с грохочущей горой, а не с гопником.
— Я же у тебя беру слова.
— Ладно. Нальем?
— На этой стадии закусывать лучше вот этими корешками. Ничего подобного не помню у себя на родине, хотя я был сын вождя и многие думали о моей еде.
— Обязательно вождя? У нас каждый грузин говорит, что он князь.
— Опять слышу темное в словах. Кто такие грузины? Почему они все князья?
— Да черт с ними, с грузинами. Их вообще не было, когда ты отплывал. Да и нас тоже. Дай мне еще одну кисленькую. Да, а чего это ты отплыл, сын вождя? За благовониями в страну Пунт? Мне кажется, была какая–то другая причина. Что я такого сказал, Гильгамеш? Не смотри на меня так!
— Как ты понял?
— Что понял? А, считается, что все и всегда в древности плавали за благовониями. Меня другое интересует: почему тебя послали, если ты сын вождя, а не купец? Ладно, можешь не отвечать, только не смотри на меня так. Страшно!
— Ты уже понял, что я поплыл не за благовониями.
— Все, все, больше я ничего знать не хочу, избавь меня от страшных тайн. Ты сын вождя, а при дворе могло произойти все, что угодно…
— Ладно, я тебе скажу.
— Может, все же не надо?
— Нет, я скажу.
— Только если тебе самому хочется. Иногда бывает трудно удержать в себе, желание поделиться бывает таким сильным…
— Я заболел.
— А я думал, что какой–нибудь заговор или в папин гарем проникновение.
— Меня бы казнили.
— Логично.
— Я заболел.
— Ты здоров. Ты так здоров, что я даже не видел людей здоровее. Ты борца сумо одной рукой…
— Страшная болезнь. Никто не выздоравливает. Всех больных отправляют
— Ну да, знакомо.
— И я оказался здесь.
— Но как ты выздоровел? Послушай, послушай, кажется, я начинаю соображать… Ты не выздоровел, просто болезнь остановилась, она…
— Да.
— Только не сердись, Гильгамеш, вот такой львиный нос и голова… только не сердись… это ведь проказа, да? В начальной стадии.
— Выпьем.
— И поэтому ты не пробовал отсюда уплыть.
— Выпьем. Теперь занюхивай этой травой. Еды больше не нужно.
— Понятно, понятно. Теперь понятно, почему здесь не бывает похмелья. Дикари живут задом наперед, от смерти к рождению, а ты просто как бы висишь меж двух времен. Да, а тот детский сад, что я видел напоследок, это не детский сад, это дом престарелых на самом деле. Ты давно все это просек?
— Очень давно. Но не сразу.
— Ты мне лучше скажи: ты вот, скажем, веришь, что наши дикари действительно попадают, ну, куда–то попадают, после того как умрут здесь? И где оно, это место, куда они попадают? И есть ли оно?
— Понимаешь, Денис, они верят, я знаю, что они верят. Больше ничего знать нельзя. И не надо.
— Я, блин, так ничего и не соображу по этому поводу. Чушь какая–то. Ну, время, ну, в обратном направлении, какой–то кусок в реальности оказался обладающим такими свойствами, может, он со стороны выглядит как черная дыра, адронный коллайдер все же заработал, только почему–то не в Швейцарии, а в Индонезии! И то, что старики, умершие там, у нас, попадают сюда, тоже с напрягом, но представимо, с этим бы я смирился, но вот остальное…
— Это потому, что ты видел и возникающих здесь мертвецов, и оживление их, и исчезновение младенцев, а в остальное можно только верить, вот ты и дергаешься.
— Да, я дергаюсь, особенно когда речь заходит про исчезновение младенцев!
— Мы в самом начале договорились этой темы не касаться, Денис. Я не знаю, когда ты утратил своего сына, в какой момент.
— Я все время держал его на руках.
— Я сказал — все! Знаешь, сколько моих детей здесь умерло! Здешние женщины некрасивы, но я привык и старался. Чего ты смеешься?
— Ты решил, что твоя миссия всех здесь оплодотворить?
— Мужчина семенем укрепляется в мире!
— Да, сын вождя, да, я вот попробовал.
— Одна потеря — очень большая рана, тысяча потерь…
— Статистика.
— Когда я говорю так, как сейчас, не мешай мне!
— Слушаюсь, ваше пещерное медвежество.
— И подумай — от тебя понесла одна женщина, твоя первая здесь женщина, значит, понесли и другие.
— Не уверен. Хотя я думал об этом. Я ни в каком мире не укрепился, никаким своим семенем. У меня очень вялые сперматозоиды, я проверял — только подсадка. Одну я уговорил попробовать — выкинулась. А тут самоходом — чудо! Понимаешь, почему я так разгорелся? Сын! Артур!