Колония

Бова Бен

— Он хочет еще побегать, — крикнула ему Бхаджат. — Он пока еще не готов отдыхать.

— Ну, а я готов, — отозвался Дэнни, перекидывая ногу через скрипучее седло и с благодарностью соскакивая на твердую землю.

— Вы хороший наездник, — отозвалась Бхаджат, ведя коня под уздцы.

— Не такой хороший, как вы.

— О, мы с Синбадом старые друзья. Мы скакали вместе не один год. — Конь мотнул головой, словно соглашаясь с тем, что говорила Бхаджат.

— Синбад, — проговорил Дэнни. — Вам нравятся имена из «Тысячи и одной ночи».

— О да, — ответила Бхаджат. —

Из всех имен в этих сказках мне больше всего нравится имя Шахерезада.

— Не вам одной, — усмехнулся он. — Одна из этих чертовых пронок называет себя Шахерезадой.

— В самом деле? — Бхаджат чуть отвернулась от него.

— Вероятно именно она-то и приказала убить меня, — сказал он.

— О нет, — сразу же ответила она. — Я бы так о ней не думала. Как она могла захотеть убить такого мужчину? Вероятно, она очень расстроилась, узнав, что ее друзья решили напасть на вас.

Дэнни состроил кислую гримасу.

— Могу себе представить.

Они привязали лошадей рядом со скудной порослью травы и сняли с них седла и сумки. Дэнни увидел, что почва тут песчаная, сухая. На ней едва ли что-нибудь произрастало. Но из одной старой обвалившейся стены пробилось на волю искривленное старое дерево, покрытое полной листвой. Они отнесли туда седельные сумки и присели в тени дерева.

Бхаджат достала сэндвичи и ледяной чай, и они не спеша позавтракали. Один раз Дэнни подумалось, что он слышит бренчащий шепот далекого вертолета, но в основном они могли с таким же успехом заехать на миллион миль в пустыню, настолько полным было их уединение.

Он посмотрел на недоеденный им сэндвич, потом на Бхаджат, и рассмеялся.

Ее темные глаза спросили его, почему.

— Посмотрите вот на это, — поднял он запястье. — Я могу позвонить в любую библиотеку в мире и велеть компьютеру почитать нам стихи, верно?

— Да, — согласилась она нерешительно, не понимая.

— Значит, — сказал он, постучав по наручному коммуникатору, — «книга стихов под ветвью», — он показал на дерево, — «хлеба ломоть, кувшин вина»…

— Омар Хайям, — догадалась Бхаджат. — Он был персом и умер в бесчестии. Пьяница.

— Он был потрясным поэтом.

— Мы не пьем вино, — указала с дразнящей улыбкой Бхаджат.

— Ну и что? Важно другое, «… и ты, поющая со мной в пустыне дикой…»

— Я не могу петь, — покачала головой Бхаджат. — Мой голос не годится для пения.

— Каждое сказанное тобой слово, Бхаджат, это песня. Каждый раз, когда я вижу твое лицо, твою улыбку, это величайшая песня любви, какую когда-либо пели.

Она опустила очи долу, словно покраснела, как полагалось подобающе воспитанной мусульманской даме. Но он видел, что она улыбается. Он протянул к ней руку и притянул ее к себе, и она охотно, радостно прильнула к нему, со всей страстью, подъем которой он ощутил и в собственном теле.

Любовью они занимались пылко и все же не торопясь. Дэнни исследовал каждый изгиб, каждую пору ее гибкого юного тела: изгиб шеи, пластическую твердость бедер, мягкость грудей, почти невидимый холм на изгибе спины, теплую, трепещущую, податливую, настойчивую чудесность. Ее руки, кончики пальцев и язык

находили каждый нерв, искривший и горевший у него под кожей.

Когда Дэнни наконец перешел в сидячее положение, солнце отбрасывало по развалинам длинные тени. Усмехнувшись он обернулся посмотреть на улыбающуюся ему Бхаджат.

— Твоему отцу я не очень-то понравлюсь.

Она медленно закрыла глаза и ответила:

— Ты ему не понравился с самого начала.

— Именно это я и почувствовал.

— Но мы с самого начала были одним существом, мой прекрасный А-риш. Наша кровь смешалась. Именно это-то и ненавистно отцу.

— Ты имеешь в виду переливание крови.

Она кивнула, по-прежнему не открывая глаз.

— Врач сказал, что ты умрешь от потери крови. Времени не было. У тебя оказалась та же группа крови, что и у меня. Это было предопределено.

— Ты дважды спасла мне жизнь.

— Один раз, два раза, сто раз… — она улыбнулась. — Твоя жизнь — моя жизнь милый. Я поняла это с того мгновения, когда впервые увидела тебя, когда Хамуд принес тебя в машину.

— А когда я впервые увидел твое лицо, — признался Дэнни, — залитое лунным светом… я тогда уже влюбился в тебя.

— Это хорошо.

— Но как насчет твоего отца? Он же даже не знает, что я покинул дом.

— Он слишком занят своей работой, чтобы все время следить за нами. Охранников же можно подкупить. Один из них влюблен в Ирину, служанку-гречанку. Было не так уж сложно добиться, чтобы он навестил ее на полчаса, вместо того, чтобы следить за тобой.

— Но он ведь хочет услать тебя подальше — на «Остров-1».

— Я не поеду, — просто ответила она.

— А почему он держит тебя в доме, словно пленницу? Почему не выпускает меня?

— Чтобы защитить тебя от убийц из ПРОНа, — ответила она. А затем с улыбкой добавила: — И чтобы держать тебя взаперти от своей дочери, которая безумно влюблена в тебя.

Аль-Хашими сидел в своем передвижном кабинете, гигантском сухопутном крейсере, бороздившем сушу с помощью двигателей, работающих на водороде. Внутри крейсер ничем не напоминал деловой кабинет. Облаченный в племенную галабею, шейх удобно развалился на небольшой горе мягких подушек. Сквозь сильно затемненные окна он видел ряды и ряды микроволновых антенн, тонких металлических шестов, протыкавших небо и пивших, передаваемую со спутников солнечную энергию.

Космическая ирония судьбы состояла в том, что арабские страны, некогда столь богатые нефтью, по-прежнему находились на переднем крае производства энергии. Западные страны ожидали, что могущество саудовцев и хашимитов спадет и исчезнет, когда иссякнет нефть под их пустынями. Жадные индустриальные страны дожидались развала арабского могущества, им уже рисовалось, как они отомстят этим выскочкам — последователям ислама.

— Но, да будут благословенны головы их отцов, арабы оказались достаточно мудры, чтобы понять, что их пустыни — идеальное место для строительства ферм солнечной энергии. Воспользовавшись огромным богатством, нажитым на продаже нефти, арабы вложили уйму денег в «Остров-1» и изготовляемые этой колонией Спутники Солнечной Энергии.