Колонисты
Шрифт:
В течение двух месяцев Присцилла делала все возможное, чтобы дискредитировать бостонца. Однако чем усерднее она пыталась переубедить Констанцию, тем с большим пылом та защищала Коула. В конце концов девушка была вынуждена признать свое поражение.
Скрепя сердце она согласилась с тем, что Питер Гиббс был прав. Мистер Коул сосредоточил в своих руках огромную власть. Констанция привыкла думать о своем избраннике как о честном, заботливом труженике, и этот положительный образ ничто не могло разрушить.
Хотя Присцилле не удалось отговорить мать от замужества, она твердо решила, что ни одной минуты не проведет в доме Дэниэла Коула.
Увидев на пороге своего дома Присциллу Морган, Нейтан Стернз очень удивился. Как он ни мечтал о женитьбе, то, что Присцилла оказалась у позорного столба, было делом нешуточным. Дядюшка и тетушка Нейтана смотрели на незваную гостью с подозрением и осуждением. Впрочем, у этой парочки на то имелись свои причины: после свадьбы племянника их безбедному существованию придет конец.
Присцилла считала, что этот брак спасет их обоих. Нейтан избавится от назойливых родственников, а она — от Дэниэла Коула. Выслушав девушку, Нейтан заявил, что такой подход его вполне устраивает (он, по-видимому, нисколько не обиделся на то, что в ее планах не было и намека на романтические отношения). Со своей стороны молодой человек обязался не вспоминать о позорном столбе. Таким образом, дело было улажено.
Присцилла так и не поняла, что заставило ее будущего мужа забыть о позорном столбе — желание избавиться от докучливых родственников или любовь к ней, которая оказалась сильнее каких бы то ни было сомнений нравственного характера. Впрочем, Присциллу это не особенно волновало. Главное — Нейтан согласился на ней жениться.
Через две недели после того, как Присцилла Морган нанесла визит Нейтану Стернзу, молодые люди обвенчались. Тетушка и дядюшка Нейтана навсегда покинули его дом. Свадьба Присциллы состоялась на неделю раньше свадьбы Констанции Морган. Таким образом, девушка сдержала данное себе обещание: Дэниэл Коул ни одной минуты не был ее опекуном.
Так в солнечный июльский день 1729 года два доведенных до отчаяния человека стали мужем и женой. В брачную ночь Присцилла Морган Стернз не спала. Рядом с ней, свернувшись калачиком, тихонько посапывал ее муж. Присцилла безропотно вытерпела его неуклюжие попытки заняться любовью и теперь, подтянув ноги к подбородку и обхватив их руками, сидела в темной спальне и думала о Бенджамине Моргане. Она очень скучала по отцу. Всего год назад их семья жила совсем иной жизнью. В это время отец обычно сидел в кабинете, мать — в своей комнате, Филип занимался, а Джаред болтался неизвестно где. Это был мир, в котором царил покой, порядок и любовь.
И вот миновал этот кошмарный год; она лежит в постели с тем, кого не любит, и чувствует себя униженной и опустошенной. Ей и раньше случалось испытывать одиночество. Но не такое. Присцилле казалось, что у нее похитили душу. Ей было незачем жить. На свете не осталось человека, которого она любила бы по-настоящему.
Присцилла задумалась о своем положении. Ее отец умер. Мать не разговаривает с ней. Одному Богу известно, где сейчас находятся Филип и Джаред, живы они или нет. Единственный человек, который выиграл от всего этого, — Дэниэл Коул. Он получил акции и дом Морганов на реке Чарлз. И где же Господь? Он безмолвствует! В то время как негодяй торжествует, Всевышний отвернулся от нее! У нее не было семьи. У нее не было Бога. У нее не осталось надежды.
Присцилле Морган Стернз стало так больно, что она захотела умереть.
Глава 14
Тыльной
Отложив перо, Филип потер глаза. Дым разъедал ему глаза, однако когда он принялся их тереть, зуд только усилился. Молодой человек распрямил плечи и потянулся, стараясь не уронить неглубокую чернильницу, которая покачивалась на доске, лежащей у него на коленях. Он сидел на земле, поджав под себя ноги, и доска служила ему столом. В двух шагах от Филипа, накинув на плечи одеяло, сидел Нанауветеа и мирно читал Библию Джона Элиота на алгонкинском языке. Кожа на руках Нанауветеа была такой морщинистой, точно ему перевалило за двести лет. В одной руке он держал Библию, а указательным пальцем другой водил по строчкам. Старик плохо видел, поэтому книгу он поднес к самому носу.
Рядом со Нанауветеа сидела Мэри Витамоо. Она добросовестно проверяла работу Филипа: не допустил ли он ошибок, когда писал на алгонкинском языке. Молодой человек решил размяться не просто так, а с тайной целью — он хотел украдкой взглянуть на Витамоо (Филипу больше нравилось индейское имя девушки — христианское было таким обыкновенным). Все в этой прекрасной индианке казалось Филипу особенным. Отблеск костра пробегал по иссиня-черным волосам девушки, и они отсвечивали оранжевым блеском. На секунду лицо Витамоо стало серьезным, и она задумчиво сомкнула губы. Филип считал, что она вообще очень редко улыбается. Но когда ее лицо расцветало улыбкой, он был по-настоящему счастлив, хотя изо всех сил старался это скрыть.
— На сегодня хватит, — Кристофер Морган опустил Библию и устало взглянул на молодого человека. — За год работы с Филипом я усвоил одно правило: если мы позволим ему любоваться красотой Витамоо, толку от его работы будет немного.
Филип вспыхнул и принялся теребить перо.
— Просто я решил размяться, — смущенно пробормотал он и быстро добавил: — Готов сделать еще одну страницу.
Он бросил взгляд на Витамоо и увидел, что она, недовольно скривив губы, низко склонила голову. Девушке явно что-то не нравилось.
Взяв перо, Филип поспешно обмакнул его в чернила.
— Я серьезно, — упрямо повторил он, — я сделаю еще страницу, не меньше.
Витамоо поднялась.
— Пойду приготовлю еду, — сказала она с ноткой раздражения в голосе. И, даже не взглянув на Филипа, вышла. Из груди молодого человека вырвался огорченный вздох.
— Она тебе нравится? — спросил старый миссионер и посмотрел на Филипа смеющимися глазами.
Молодой человек взял кусочек ткани и вытер перо. Затем отложил в сторону доску, служившую ему столом, и ответил вопросом на вопрос:
— Это заметно?
Старик усмехнулся.
Филип снова вздохнул.
— Я не должен себя так вести, — сказал он. — Я все время напоминаю себе, что в Кембридже меня ждет невеста, — по крайней мере я надеюсь, что она меня ждет. Но когда речь идет о Витамоо, я не властен над своими чувствами и мыслями.
— Никогда не стыдись своих чувств, — сказал старик. — Мысли — это голос разума, а чувства — голос сердца. Чтобы понять истину, нужно прислушиваться и к тому, и к другому.