Колокольня
Шрифт:
– Понимаешь, – объяснял детективу писатель, – философский взгляд кольцевидного синтетического червя на этот мир уходит глубоко своими корнями в его желудок!..
– Все эти попытки понять вряд ли когда-то увенчаются успехом… Только изменив свою природу и став человеком, мы сможем познать все человеческое, – парировал детектив, вставая с кресла.
– Уже уходишь?
– Я выяснил, что мне нужно, а ведь ты и правду числился в моем списке…
– Ты думаешь, что, превратив себя в синтетического Гегеля, ты лучше познаешь его «Феноменологию духа»? Смешно… – спросил удивленно писатель, бросая окурок в ведро.
– Став синтетическим Шекспиром, я смогу понять Гамлета намного лучше тебя.
– В каком-то смысле желудок червя – это рай, где познается истина! – закричал вслед писатель.
Детектив выбрался из писательского дома, будучи преисполненным решимости сделать то, что нужно, дописать свой код ДНК, но нужно было сделать еще некоторые дела в лаборатории. Тучи сгущались неоновым кольцом все ближе к дому и почти уже доставали до каменных плит площади…
Через неделю труп этого писателя притащили оперативники в лабораторию на вскрытие.
– Он был пристрелен при попытке съесть очередного собрата, – сказал оперативник альфы, выкладывая труп на стол детектива. – Вы же с ним общались недавно?
– Да, но он вел себя сдержанно… Он написал свой эпос в форме рассказа, от которого не оторвешься… – задумчиво произнес детектив, уставившись на труп. – Как вы думаете, зачем он это делал?
– Хотел познать в своем безумии другого… Хотел пережить его эмоции и страхи… Хотел понять его душу, переварив его…
– У нас же есть для этого машина бытия…
– Не все укладывается в наши представления.
Детектив закрыл за оперативниками дверь.
Дело в том, что в машине бытия эволюция происходила за недели – бактерия могла превратиться в таракана и наоборот… Так бактерия познавала таракана, а таракан – бактерию… И так, превращаясь то в краба, то в рыбу, тараканы познавали их мир. Мир был то крабьим, то рыбьим – и таким образом ученые могли встать на чужую точку зрения.
Глава 8
– Вчера, во время сбрасывания кожи, или линьки, на театральной сцене актер тараканов, играющий революционера Гамлета, словно бы снял с себя маску, шелуху и открыл там истинную актерскую игру – внутри кожи прусака был открыт ящик Пандоры… – начал читать газетную вырезку детектив про своего младшего брата, сидя в уютной кухне семьи. – Да, брат, ты был неподражаем в роли Гамлета – вчера ты был неподражаем, хотя мы однояйцевые братья-близнецы, и если подумать… (смех брата).
Расплетая в голове эту историю, детектив сейчас задумался. Ему нужно было в конце концов вернуться к сути этого разговора в далеком прошлом. Еще одно напоминание о брате. «Да, ты был великим актером… Но если я клон своего брата, то могу повторить и его судьбу…»
– Построить ракеты на другие планеты, чтобы не держать все яйца истории в одной корзине – вот в чем был замысел создания человечества исходя из миграционного сценария… – возбужденно рассуждал брат детектива, великий актер театра планеты Т7, пару лет назад, когда они наконец увиделись после трудового дня. – Ты только послушай, я могу менять свою природу, когда захочу, быть кем угодно, когда угодно, в любое время, линька дает мне свободу… А ты пытаешься исправить нашу природу в лаборатории, смешно, брат…
Актер поставил стакан на место и попросил налить ему еще виски. Потом он мягко зашевелил ногой.
– Понимаешь, вчера на спектакле, играя Гамлета, я откладывал метафизические яйца и приговаривал: «Быть или не быть… Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье?..», и при этих привычных действиях зал замирал от восторга… Как будто бы в этом был какой-то смысл. Часто, когда я, играя Лира, произносил текст про стеклянные глаза, откладывал метафизические
– Брат, ты выпил лишнего, я, пожалуй, пойду…
Детектив закрыл тогда дверь и вышел на улицу, укутавшись в плащ. Это была последняя их встреча. Лужи повсюду были огромные, и на них приземлялись космические корабли, вся планета была усеяна ими, словно это была Божья роса на земле обетованной…
Глава 9
Придя в свою лабораторию, детектив приготовился к эксперименту. Он взял пробирку с человеческой ДНК и смешал со своей в машине бытия. Все закрутилось очень быстро, машина определила генетические коды, сравнила различия и добавила в обе ДНК недостающее… Смесь была готова. У прусака кружилась голова, и не давал покой вопрос, все ли пазлы этого расследования он соединил верно. Дождь за окном бился в истерике, луна будто падала, нависая и наливаясь, как спелая дыня, все было окутано мраком и теплым мятным туманом, который часто снился прусаку про историю человечества. Погружаясь все глубже в собственный мозг, как в омут, рыжий брат чувствовал, как его ДНК смешивается еще и с человеческой, наполняя его каким-то сумрачным безумием… О, брат, наконец-то я почувствую то, что чувствовал ты… Это освобождение от природы своего рода… Теплый мраморный пол растекался, как белая жижа, под действием машины бытия, творившей новым мир Древней Греции в его ДНК…
Вспоминая идальго Дон Кихота, прусак повторял:
– Это я, это я… сотворил тебя.
Пользуясь теперь своей человеческой природой, рыжий детектив хотел одного – отправиться на планету, где жил его отец, внесший в него свою металлическую ДНК, полную сценариев и игр бытия, и нужно было получить все ответы, на которые никто до него не хотел отвечать…
С этими новыми мыслями и чувствами, подпитывающими его новый мозг, прусак отправился на совет, чтобы прекратить давно уже начавшееся вымирание рода.
Глава 10
– Так мы самоочищались, – рассуждал детектив на совете, – превращаясь и вылупляясь из своих яиц и из своей кожи путем многочисленных духовных линек через образ актера…
В зале совета переглянулись. Детектив замолчал, но потом сбивчиво продолжил, положа руки на свои тонкие плечи:
– Гены преувеличения барона Мюнхгаузена, как и актерский инстинкт, порожденный зеркальными нейронами, возможно, и сделали из нас разумных тварей, как когда-то из приматов – людей… – мысли детектива путались. – Очень часто мой однояйцевый брат-близнец, актер, и вы его знаете, говорил мне, что чувствует мое «Я» в себе как инородное тело во время актерской линьки в спектакле… Как будто я откладывал свои метафизически яйца, свои «Я» в нем, как делает оса-наездница в тело гусеницы… И особенно часто однояйцевый брат-близнец говорил мне, что чувствует мое «Я» как инородное тело внутри себя во время актерской игры в короля Лира на сцене, когда он путал свои актерские «Я» с моим «Я» во время линьки… Ведь я был его однояйцевый брат и мыслил и чувствовал в его актерском воображении так же, как и он. Так говорил он мне, братик, перед своим самоубийством, как раз за пару дней…