Колокола (сборник)

Георгиевская Сусанна Михайловна

22

«На малых небронированных катерах и буксируемых пароходах небольшой отряд моряков-днепровцев перебросил в течение трех дней более шестнадцати тысяч солдат и офицеров в Берлин.

Подвиги моряков отряда полуглиссеров, их воинское мастерство и решительность в обеспечении переправ Девятого стрелкового корпуса в завершающие дни боев в Берлине достойны быть

занесены в боевую летопись советского Военно-Морского Флота».

Я не умею и не хочу это говорить такими словами. Слов — много. Особенно в богатом русском языке. Но чувство, которое ведет мою руку, в этих строках.

Не умея быть хоть сколько-то военным писателем, я больше к тому, что сказано, не вернусь. Зачем?..

Каждый имеет право на исповедь, право взять в руку перо. Но не каждый вправе писать приказы.

Вот я их, стало быть, и не пишу. Я осмеливаюсь писать лишь скромную повесть о человеке.

23

Благословенна каждая могила безвестного; каждая ветка дерева над могилой безвестного; воды, вечно текущие — как жизнь, — в честь погибших воинов.

И нет за них возмездия, и нет им замены, и нет для них воскрешения, кроме как в дудочке пастуха, кроме как в вечных рождениях и вечных смертях. Кроме как в горечи моих слез (ничего не стоящих) и в старой моей тельняшке.

Люди!

Если можете, если в силах, простите друг друга в честь подвигов войны и не кричите, пожалуйста, друг на друга в память этих свершенных подвигов в очередях за малосольной селедкой.

24

Не здесь ли место этим строчкам? Должно быть, нет...

Но странице хозяйка я.

Флотилия расположилась у Одера. Неподалеку от Одера был медсанбат. Берлин находился от наших армий и флота всего лишь в тридцати километрах. Подтаскивая резервы, мы готовились к наступлению.

В районе Кюстрина была крепость.

Русские предложили противнику, укрывшемуся под защитой крепости, сдаться. Немцы не приняли предложения о капитуляции. Мы были вынуждены приступить к штурму.

Когда крепость была взята, немцы тут же выбросили белые флаги.

И на что, на что они их только не понавесили! На винтовки (носовые платки), на столбы посреди двора, на палочки, палки...

Все вокруг запестрело белыми тряпками. Полыхали по ветру простыни, прикрепленные к амбразурам крепостных стен.

Тем из немцев, кто уцелел и не в силах ходить, предложили добраться до нашего медсанбата (он находился на территории мельницы).

Начальник санбата, хирург, по званию майор, сказал персоналу:

— В данном конкретном случае я не имею права приказывать. Но помните, что мы

медики. Пусть каждый действует так, как ему подсказывают личные убеждения и совесть.

Сестры ответили, что согласны потренироваться на ампутациях.

Начальник:

— Тренируются в первый раз на мертвых, а не на живых.

Он тоже был ранен. Всего три недели тому назад. Рана у него на ноге еще не вполне зажила.

Первым майор осмотрел молодого рыжего немца.

Ранение предплечья. Рана грязная. С отеками. Сгустки крови.

— Ампутация! — сказал врач. — В ране ткани одежды, кровь запеклась... Ранение не пулевое, осколочное. Если не примем меры, гангрена. Все.

Так он объяснил (через переводчика).

Раненый отвечал:

— Пусть я лучше умру, чем останусь без правой руки. Я рабочий. Без руки не смогу себя прокормить.

Хирург задумался.

— Хорошо. Подождем до завтра.

Раненому наложили асептическую повязку.

Пришло утро.

В операционной сняли повязку. За ночь рана порозовела. Ткань стала жизнеспособной.

— Рассечение. Обойдемся без ампутации, — сказал хирург. Так он объяснил (через переводчика).

И тут-то немец заплакал. Он зарыдал. И принялся целовать, рыдая, руки русского человека.

Этот врач высокого роста. Лицо у него спокойное. Волосы белокурые.

Прошла война. Врач демобилизовался, стал терапевтом. Однако в прошлом он был хирургом, был молод (лет двадцати пяти).

Лицо у врача полноватое. Брови светлые.

Военный в прошлом, он, как говорится, в свое время повидал виды.

...Руки, врача, как и прежде, большие, пухлые.

Когда-то, плача навзрыд, молодой немец целовал эти милосердные руки.

Войны побеждают лишь справедливые. Хозяин земли и жизни — только подлинный человек.

Велика милость русского человека.

Прекрасна, достойна и высокочеловечна профессия врача.

Нынче это мой лечащий врач.

И подумать только, за что мне такая честь?

25

Перед тем как навсегда уехать из Фюрстенберга, автобус с туристами проезжает улицу, где мы когда-то жили. Вот она — наша Флотская улица. Здесь, бывало, слышалась русская речь, наши окрики и равномерный нудный шумок мотоциклов. Мотоциклы были трофейные. Ребята с чисто детской, мальчишеской жадностью их достойным образом «оттрофеили», каждому — по скромному мотоциклу. Они то и дело драили, заводили, мыли свои драгоценные мотоциклы.

Здесь, на этой улице, мы повторяли давно надоевшие всем морские остроты. Вместо «ферштеен» (немецкого слова) «форштевень» (флотское). Вместо названия морского журнала «Вымпел» — придуманное нами «вымпел и закусил».