Колодец

Эзера Регина

Кристина. Куда ты ее потащишь, дурила, в свою глухомань! Ведь схватит по дороге.

Анна. Надо звонить в больницу.

Входит и Салзирнис, круглые щеки дежурного от волнения еще больше раскраснелись. Таких происшествий на станции Дзеги еще не бывало ни при нем, ни, насколько ему известно, до него. Нельзя сказать, чтобы уж всегда все было чинно-благородно: немало здесь выпито; однажды под Иванов день пассажиры устроили фейерверк с танцами и без малого не спалили всю станцию; драки тоже бывали;

кто-то забыл трехлитровую банку с живой гадюкой, а однажды за некрасивым делом застали парочку. Но чтобы бабы здесь — простите за выражение — собирались рожать, это уж, извините, просто…

Лицо Гайды исказилось от боли.

Теодор. Чего ты, Салзирнис, стоишь — мнешься, право слово, будто в штаны набрал?

Салзирнис. А что делать-то?

Скрастынь. Пойдите и позвоните!

Салзирнис. А как… а что сказать?

Скрастынь. Скажите, как оно есть. Хорошо, я пойду с вами.

Салзирнис. Ну, у вас, агроном, как говорится, больше опыта.

Скрастынь. Опыт наверняка и вам пригодится.

Салзирнис (смущенный). Так я же еще не женат…

Теодор (смеется). Такие дела бывают, к слову сказать, и без женитьбы.

Кристина. И все-то одни глупости у тебя на уме, старый кобель. Думаешь, я не вижу; глазеет на молодых девок, как…

Теодор. Я?

Кристина. А кто же! Таращится, того и смотри — глаза на лоб вылезут.

Теодор. Это я! Ну, кто же из нас двоих спятил?

Кристина. Теперь все за молодыми…

Кристина прикусила язык, но особенно-то бояться некого — Скрастынь в комнате у дежурного, через стену доносится его голос: он говорит то ли с Салзирнисом, то ли по телефону. Кристина бросает короткий осторожный взгляд на Расу.

О господи, что это случилось с Расой? Не отводя глаз, она пристально смотрит на жену Берната, сама бледная и лицо свинцово-серое. В широко раскрытых синих глазах тихий ужас, пальцы нервно теребят край светлой нейлоновой шубки.

Гайда. Сестра же говорила… оставайся в Риге. Но мы с Альбертом уговорились… Думала — напугаю… решит, что стряслась беда…

Кристина. И куда тебя в последние дни нелегкая понесла? Сидела бы на месте.

Гайда. Да еще время не подошло. Только на будущей неделе…

Кристина. Растряслась в бегах-то. Ей-богу, как…

Анна. Оставьте вы ее в покое!

Гайда опять тихо стонет.

Просыпается Дайна, и поднимается на локте, смотрит заспанными глазами, часто мигая.

Дайна.

Что… что у тети? (Пауза.) Тетя больна?

Том. Спи, Дайна. Больна.

Дайна. Ей больно?

Том. М-хм…

Возвращаются Скрастынь с Салзирнисом.

Скрастынь. Дозвонились. Обещают прислать машину. Только снег ужасный, вот что!

Салзирнис (Гайде). Мама зовет вас — идите к нам, пока приедут из больницы.

Бернат и Анна уводят Гайду, которая тяжело опирается им на руки. У двери она останавливается и корчится от нового приступа боли.

Кристина. Смотри ты, как часто!

Дайна. Ану-ля, не уходи!

Анна. Я сейчас приду. Поговори пока с Томом.

Хлопает дверь. В зале ожидания какое-то время все молчат. Слышно только, как в комнате дежурного важно и раздельно тикают часы.

Скрастынь (шепотом). Что с тобой случилось, Раса. (Пауза.) Раса…

Он украдкой берет ее руку в свою: рука бесчувственная и холодная, как неживая.

Скрастынь. Я действительно не понимаю, за что ты обиделась…

(Ну не права ли была Кристина, когда сказала, что все мужчины олухи? Скрастынь поистине мог быть догадливей в свои тридцать пять лет и при высшем-то образовании.) Он нежно пожимает ее руку, все еще глядя с недоумением, но Раса неожиданно резко вырывает свою ладонь, в ее голосе слышатся сдерживаемые слезы.

Раса. Ах, оставь меня в покое, Альф… (Пауза.) Такая ночь — и так она кончилась…

Скрастынь. Но ничего еще не кончилось, милая.

Раса. Ты ничего не понимаешь… Ты совершенно ничего не понимаешь. (Пауза.) Только земля, только навоз и страдания. Где она — удивительная жизнь, о которой мне говорили в школе?

Пауза.

Скрастынь (задумчиво). Это, наверно, и есть та самая удивительная жизнь…

Раса. Та-ак! (Горько смеется.)

Пауза,

Скрастынь. А какой ты ее себе представляешь?

Раса. Не знаю… Только совсем другой. Как недавно, когда мы шли по дороге и вдруг пошел снег…

Пауза.

Скрастынь. Как странно, что первый раз мы не понимаем друг друга именно сегодня ночью.

Лицо у Скрастыня грустное и, может быть, потому кажется постаревшим. Но, возможно, что виною тому скупой серый свет, — лампочку над кассой Салзирнис опять потушил и окошко заложил четырехугольной, хорошо пригнанной фанеркой.

У Дайны глаза открыты, потому что легче сказать: «Спи!», чем выполнить такое предписание. Она хлопает ладошкой по скамейке, жестом приглашая Тома сесть с ней рядом.