Колодец
Шрифт:
Зайга бросила на него укоризненный взгляд, но Марис был из породы толстокожих: он мог стоически переносить не только замечания, но даже тумаки, не говоря уж о таких пустяках, как — подумаешь! — укоризненные взгляды.
— Чего, например?
— Аппарат у тебя есть?
— Какой аппарат?
— Которым делают карточки.
— Есть. Только я оставил его в Риге. Мне и в голову не пришло, что здесь найдется тип, интересующийся фотографией.
— Что такое тип?
— Покажи ему трубку,
— Что это за трубка? — тут же спросил Марис.
— Большие такие окуляры, в них далеко видно.
— Очки?
— Еще дальше видать, чем в очки.
— Покажи, Рудольф! — потребовал Марис.
Рудольф достал из шкафа бинокль.
— Для чего этот ремешок?
— На шею вешать.
— Повесь! И куда смотреть?
— В стеклышки.
— Ой, какая Мария маленькая.
— Те-тя Мария, — раздельно произнося каждый слог, поправила Зайга.
— Ты не тем концом держишь.
— А как надо? Так?
— Конечно, так.
— Так я ничего не вижу.
— Дай я отрегулирую. И выходи во двор, здесь же смотреть не на что.
Сквозь увеличительные стекла знакомая местность предстала перед мальчиком чужой, полной неожиданностей.
— Лошадь! — шепнул Марис почти восторженно. — Вон дядя Залит. И трубка во рту. А вон телята в Пличах, хи-хи, бегают. Прямо как в кино!
— И мне дай! — протягивая руку, робко попросила Зайга, но Марис вцепился в бинокль и не выпускал из рук.
— Подожди, машина едет. Ой, как ползет!
— Ма-а-арис… — просила Зайга.
— По-до-жди!
— Марис!
— И лодка на озере, и…
— Ну, Ма-а-рис!..
Лишь после долгих пререканий мальчик выпустил бинокль из жадных рук и отдал сестре, не забыв предупредить:
— Только не долго! Слышишь?
Зайга припала к биноклю, направляя его то в одну, то в другую сторону, и лишь невольная улыбка, сдвинутые брови и вздрагивающие уголки рта выдавали ее чувства.
— Ну, довольно, — напомнил Марис.
— Ага, — продолжая смотреть, рассеянно согласилась девочка.
— Отдай! — потребовал брат тоном собственника.
— Ага, — думая о чем-то своем, опять повторила Зайга; на ее личике отражалась таинственная игра воображения — радость и тень задумчивости попеременно сменяли друг друга.
— Ну, от-дай! — скулил теперь Марис, дергая сестру за локоть, а она, увертываясь от брата, все смотрела и смотрела, не отрывая глаз. — Зайга-а!
— Давайте положим в шкаф, — предупредил назревавшую ссору Рудольф. — Едем мы в конце концов или?..
Девочка сразу послушалась, протянула Рудольфу бинокль, — глаза у нее были затуманены.
— Возьмем с собой! — предложил Марис.
Но во избежание новой ссоры Рудольф решительно отклонил это предложение.
— Лучше
— Да ну! Я его стеречь буду.
— И если мы думаем попасть в парикмахерскую, надо ехать. Нет-нет, оба на заднее сиденье! Здесь сядет мама.
Марис никак не мог усидеть спокойно. Рудольф слышал, как мальчик все время вертелся, ерзал. Марис больше стоял, навалившись локтями на спинку, чем сидел, все смотрел из-за Рудольфова плеча вперед и дышал ему в ухо, тараторя без умолку:
— Во как летит! Теперь через мостик. Ух, как подбросило! Повор-рачиваем направо… Смотри, как корова на нас глаза вылупила! Хи-хи-хи…
Девочка же сидела так тихо, будто ее тут вообще не было, и, только бросив короткий взгляд назад, Рудольф увидел расширенные восторженные глаза.
— Тебе удобно, Зайга? — спросил он, чтобы что-то сказать.
— Ага, — послышалось сзади, и больше ни слова. Она предоставляла брату рассказывать обо всем, что он и делал, — подробно, взахлеб, без умолку, как футбольный комментатор:
— Проезжаем Пличи… Лизавета белье вешает… Вон, вон они, гуси! Гусак задирает голову, на нас таращится! Ишь, пугает, хорохорится! Загоны. Телята пьют. Картофельное поле. Лесок, где повесили дядю Рейниса… Вон косу-уля! Ну смотри, косуля! Бежит, смотри, сейчас скроется…
— Не кричи, я ведь тоже не слепой.
Пока косуля перебегала дорогу, Марис шумно дышал Рудольфу прямо в ухо, потом в зелени кустов еще мелькнул ее красный бок, и все снова стихло, погрузилось в дрему.
— Убежала… — перевел дух Марис.
— Кто такой дядя Рейнис?
— Ты не знаешь? Ну, наш дядя Рейнис! — с ударением сказал Марис, не умея объяснить то, что и так само собой понятно, и Зайга сказала:
— Его бандиты повесили. Он ехал на лошади, и лошадь вернулась домой одна. В телеге лежала его шапка. Бабушка закричала, заплакала… Но это было давно… — торопливо добавила она, будто успокаивая, ободряя Рудольфа, и, подумав немножко, повторила еще раз: — Очень, очень давно. Меня тогда еще не было, Мариса не было, одна тетя Вия…
— Трактор, — возобновил свои комментарии Марис. — Это «Беларусь», знаешь?
Зайга опять сидела тихая-тихая. Казалось странным, что этот хрупкий ребенок старался успокоить, ободрить Рудольфа — большого, сильного мужчину.
— С прицепом, — возвестил Марис. — Везет в Пличи корма для телят. Эйдису одному не справиться.
Рудольф почувствовал на себе Зайгин взгляд. Он почему-то ожидал, что девочка снова скажет, успокаивая: «Это было очень, очень давно». Ждал ли ребенок от него обещания… заверения, что это больше не может, не должно повториться? Или Зайга искала у него заступничества, защиты?