Коллекция
Шрифт:
Он повнимательнее всмотрелся в содержимое кастрюли, моргнул, не веря своим глазам. Черты лица, образованные чистыми участками в круге белой пены, были ему как-то знакомы, хотя он и не смог сразу определить их происхождение. Пока вода пузырилась, отдельные кусочки макарон поднимались кверху, лицо, казалось, двигалось, глаза смотрели вокруг, рот открывался и закрывался, словно разговаривая.
На секунду он перестал помешивать.
Лицо улыбнулось ему.
Алан отступил назад, и холодок пробежал по его телу. Внезапно он осознал, что в кухне никого нет, что в квартире он один. Испугавшись, он выключил газ. Пузырьки затихли, когда жар исчез, лицо
Ему было холодно, но он вспотел и вытер лицо бумажным полотенцем. Губы его пересохли, и он облизал их, но во рту не осталось слюны. Из гостиной донесся рев футбольной толпы. Звук был приглушенным, далеким.
Он почему-то подумал о матери, о своей сестре. Странно. Он не вспоминал о них уже много лет.
Он посмотрел на ложку, трясущуюся в его дрожащей руке. Это было глупо. Бояться было нечего. Что, черт возьми, с ним происходит? Скоро закончится перерыв, и игра начнется снова. Он должен поторопиться и закончить обед.
Он снова включил газ и постарался не обращать внимания на то, что горячая вода мгновенно начала пузыриться. Но он не мог не заметить, дрожа от страха, что пена опять начинает кружиться, опять начинает приобретать черты лица: глаза, нос, рот.
Он помешал. Быстро, резко, стремительно. Но лицо осталось нетронутым.
Он вытащил ложку, боясь теперь коснуться воды даже через этот металлический проводник, и начал пятиться.
Он услышал шум, тихий шепчущий звук, что-то среднее между тихим постоянным шипением газового пламени и бульканьем кипящей воды. У него было отчетливое ощущение, что это голос, голос, повторяющий одно-единственное слово, но он не мог разобрать, что это за слово. Собрав все свое мужество, он заглянул в кастрюлю.
Пенный рот закрылся, потом открылся, потом закрылся, и, видя это движение в такт шепчущему звуку, он понял, какое слово было произнесено. — Кровь, — сказало лицо. — Кровь.
Кровь.
Что бы это значило? Весь день он думал об этом. Больше всего это слово показалось ему приказом, распоряжением.
Просьбой о пропитании.
Но это безумие. Случайный узор, образованный кипящими макаронами, требовал крови? Если бы он прочел об этом в рассказе, то счел бы его смехотворно неправдоподобным. Если бы он услышал, как кто-то другой упомянул об этом, он бы счел этого человека кандидатом на резиновую комнату. Но он сидел здесь и думал об этом, думал уже несколько часов, и самое страшное было то, что он действительно пытался логически, рационально проанализировать ситуацию.
Но это не самое страшное, вот в чем дело?
Нет, страшно было не то, что он верил, что это происходит, и поэтому у него крыша съехала. Самое страшное было то, что его крыша не съехала, что эта штука действительно существовала. Это создание, это существо, этого демона, этого призрака — что бы это ни было — можно было вызвать, сделав макароны с сыром.
Но можно ли его вызвать в любое время или только по субботам и только в обеденное время?
Он не знал.
В ту ночь в квартире было гораздо темнее, чем обычно. По бокам дивана и в изножье кровати лежали тени, в углах комнаты отражения тьмы.
Он рано лег спать, оставив свет включенным.
Ему снился человек с топором, стоявший в дверях.
У него была целая неделя, чтобы обдумать случившееся. Испугавшись, он старался держаться
Он думал, что страх исчезнет с наступлением нового дня, что по мере того, как будут проходить часы, ужас случившегося померкнет. Он думал, что сможет найти рациональное объяснение тому, что видел и слышал.
Но этого не случилось.
Он с совершенной и глубокой ясностью помнил контуры пенящегося лица, то, как кипящая вода заставляла его улыбаться. Он слышал в голове произнесенное шепотом слово.
Кровь.
Он понял, что ничего не может сделать. Он может переехать, снять новую квартиру, но что это даст? Толчком к этому ужасу мог послужить не его дом, а он сам. Он никогда больше не сможет готовить или, по крайней мере, никогда не будет делать макароны с сыром, но он всегда будет знать, что лицо было там, ждущее, нематериальное, под поверхностью реальности его повседневной жизни.
Кровь.
Он должен противостоять этому.
Он должен попробовать еще раз.
Все было по-прежнему. Он налил воды, насыпал соли, положил макароны, зажег огонь, и из кружащегося содержимого кастрюли появилось лицо. На этот раз он не был так напуган, возможно, потому, что был готов к зрелищу, но, тем не менее, нервничал. Он уставился на белую пену.
— Кровь, — прошептал рот. — Кровь.
Кровь.
В этом слове было что-то гипнотическое, что-то почти… соблазнительное. Это было все еще страшно, все еще ужасно, но в этом было и что-то привлекательное. Глядя на лицо, видя что-то смутно знакомое, слушая шепот, слыша требование, Алан почти понимал, зачем нужна кровь. Каким-то извращенным образом, совершенно непонятным его сознанию, он чувствовал, что в этом есть какой-то смысл.
Снаружи залаяла собака. Алан поднял голову. Лай приближался, и через открытое окно он услышал звук лап по грязному тротуару своего маленького дворика. Животное продолжало громко и раздражающе лаять.
Алан посмотрел на кастрюлю с кружащимися макаронами.
— Кровь, — прошептало лицо.
Кивнув самому себе, Алан открыл шкафчик под раковиной и вытащил маленький ручной топорик, которым резал веревку. Он вышел из кухни и прошел через гостиную к входной двери.
Очевидно, никто никогда не причинял собаке вреда и никоим образом не подрывал ее естественного животного доверия. Практически без всяких уговоров, невинное домашнее животное радостно последовало за ним в квартиру на успокаивающее обещание обеда. Алан поискал на кухне что-нибудь похожее на собачью еду, нашел банку тушеной говядины и пошел в ванную комнату, вывалив содержимое банки в ванну. Животное перепрыгнуло через низкий фарфоровый борт и с благодарностью принялось за еду.
Одним ударом топора он отрубил собаке голову.
Из открытой шеи и перерезанных артерий хлынула кровь, но он поймал ее в стакан с водой, которым чистил зубы.
Он поспешил на кухню и медленно вылил кровь в кипящую кастрюлю. Кровь закружилась и завихрилась в центре, и, смешиваясь с водой, распространилась кнаружи. Пена покраснела, рот улыбнулся.
Алан помешал макароны. Рот сжался, открылся, закрылся, и под бульканье и шипение он услышал новый шепот.
— Человеческая, — сказало лицо, — кровь.