Кольцо «Принцессы»

Алексеев Сергей Трофимович

В тот вечер Шабанов застал кадета пьяным. Похоже, Скалозуб только что ушел, а Олег убирал остатки богатого пиршества. Три пустых бутылки из-под коньяка валялись на полу и две початых стояли на столе среди россыпи фруктов. Увидев Германа, товарищ Жуков заблажил, полез обниматься.

– Герка! Мать ее!.. Гуляем! Сегодня гуляем до утра!

Стал разливать коньяк и пилить ножом твердый и ускользающий лимон.

– Что будет утром? – хмуро спросил Шабанов. – Головка вава, во рту кака…

– Нет, ты стал невыносимый!

Ворчишь, как старый дед! Ты зануда, Шабанов, понял? Натуральный зануда!.. Наплевать, что будет утром! Сначала бы спросил, по какому поводу я надрался. А повод серьезный, не пьянки ради… Скажу тебе, Харин – мужик во!.. Ну, давай, выпьем и расскажу.

– Нет, ты окончательно испортился, – продолжал он, после того как выпил и, откусив от лимона половину, прожевал не поморщившись. – Как вернулся… оттуда, будто тебя подменили. Был нормальный мужик, компанейский…

– Давай про тебя поговорим, – предложил Шабанов. – По какому поводу надрамшись?

– А!.. Да, слушай. Самое главное – мы с тобой без пяти минут летаем. Все! Ты понял? В госпитале Харин вопросы порешал, в округе договорился лично с командующим. Еще с Ужниным согласует, чисто формально… и мы выруливаем на старт. Нет, ты понял, да? – Он растопырил руки и полетел по палате, загудел, как на форсаже. – Мне, конечно, придется проходить предполетную, на тренажере, на спарке, как молодому. Все-таки два года ползал по земле… А ты можешь сразу на взлет. Ну, с Ужниным разок прокатишься в зону, для понта… Так ты понял, по какому случаю гуляем?!

Он щедро налил коньяку, схватил рюмку, но вдруг сел, будто под коленки ударили. Заплакал, зарыдал в голос и трясущейся рукой расплескал половину. Когда отец Шабанова, напившись, начинал плакать – а это случалось довольно часто, матушка говорила, мол, это не он плачет, это вино в нем бродит и в слезу перегоняется…

– Да ладно тебе, – обронил Герман. – Увидит еще кто…

– Пусть видят, – шепотом произнес он, сдерживая дыхание и роняя слезы в широкую рюмку. – Митрич всегда на виду… Они поймут. С меня клеймо сняли. Черное тавро стерли!.. Это слезы счастья, Гер. И так хочется напиться!

– Они у тебя в рюмку льются.

– Ну и пусть! Это радость со слезами на глазах…

– Я подумал, ты женишься на Катерине…

– Ну да, и женюсь! – вспомнил товарищ Жуков и перестал плакать. – Столько сразу обрушилось – не верится… А, и еще! Ты в свою эскадрилью возьмешь? К себе в пару? Я уж привык твой хвост прикрывать…

– Курочка в гнезде, а яичко… знаешь где?

– Все железно! Сам полковник Харин сказал. Он весь округ вот так держит! – Кадет показал кулак с зажатым лимоном – капал сок. – Через него идет вооружение, техника, горючее… Не колбаса, не шмотье – топливо, Герка!.. Стоп! Я должен взять с тебя слово. Ты больше про… НЛО, про всякие летающие тыквы нигде ни гу-гу. Под пистолетом, понял? Обязательное условие. Иначе нас не вытащить… Ты нигде

не был, ничего не видел.

– Но я был… И видел. – Шабанов поднял рюмку. – У нас есть будущее! За него.

– За будущее выпью! – Кадет замахнул то, что не пролил. – Наполовину со своими слезами! Соленый коньяк!.. Теперь забудь и не вспоминай.

– Не забуду… Никогда.

– Пожалуйста! Сходи с ума и дальше. Но не вспоминай вслух.

– Ты же знаешь, на себе испытал. Это не сумасшествие…

– А что еще? Натуральные галлюцинации, вызванные сильным нервным стрессом. Нашим верующим дедам черти чудились, нам, безбожникам, – летающие тарелки.

– Кто такое сказал? Полковник Харин?

– Я сказал!

– Товарищ Жуков, ты иди в звезду, – сказал Шабанов и стал раздеваться. – А я пошел спать. И летать совсем не хочу. Меня сейчас будет тошнить от запаха керосина. Все, я отлетался. Если только на махолете…

– Что ты вдруг крыльями-то захлопал? Обиделся, что ли?

– Мне ничего не чудилось. И буду я вспоминать вслух. Очень громко! Кричать буду!

– Ты передозировал «Виру», сам же говорил. Между прочим, это галлюциноген. У тебя начались видения… А потом, опухоль мозга.

– Куда же она делась, опухоль?

– Рассосалась!

– По-моему, у тебя совесть рассосалась, товарищ Жуков. – Шабанов залез под одеяло. – Говорил, не примешь помощи Скалозуба, а что вышло?

– Это кто – Скалозуб? – с неожиданной угрозой спросил Олег.

– Благодетель твой!.. И будущий тесть.

Наверное, нельзя было бить его так больно, однако Герман ощутил прилив отчаянной, страстной злости, детского садизма, с которым недавно хирург мучил и закапывал живьем кошку.

Кадет тоже разрушал некий воздушный замок, выстроенный в его памяти…

Он допил остатки коньяка из бутылки, доел лимон, после чего долго бродил по палате с каменным лицом. Наконец на глаза ему попал гермошлем, стоящий на тумбочке возле Шабанова. Прочитав надпись вслух, товарищ Жуков надел его на голову и сел за стол.

– Между прочим, это слово легко читается с обратной стороны, – кому-то сказал он. – Как его ни переверни, все равно вечные три буквы…

И, не снимая гермошлема, уронил голову на стол и то ли уснул, то ли затих, будто рассвирепевший тигр перед прыжком: по крайней мере, согнутая спина его была напряжена, как боевая пружина.

Ночь Шабанову показалась бесконечной, и как бы он ни жмурился, ни отвлекал себя легкими и даже радостными мыслями – вдруг решил поехать к родителям, на речку Пожню! – еще больше отгонял сон и задремал ненадолго в момент, когда все на земле стихло и прокатился бесшумный, солнечный ветер. Кадет так и проспал на столе, что называется, мордой в салате, и спина его скоро расслабилась, искривилась, а руки, стиснутые в кулаки, разжались и теперь вяло и беспомощно лежали на рассыпавшихся яблоках.