Кольцо богини

Борисова Виктория Александровна

— Все, Стрелка! — сказал он весело. — Скоро домой пойдем.

Собака поднялась на ноги, отряхнулась и, принюхиваясь к чему-то, вдруг начала рыть передними лапами рыхлую и влажную землю. Неужели падаль какую-нибудь нашла?

— Тубо! Нельзя! — крикнул Саша. — Ко мне, Стрелка!

Собака не откликнулась на его зов, только коротко тявкнула и вновь принялась за свое занятие. Согнувшись в три погибели, Саша подошел поближе, присел на корточки.

— Ну, что там у тебя? Кость?

Нет, не кость… Стрелка покосилась на него темным умным глазом и покорно отошла в сторону. Из земли торчало что-то круглое, похожее на горлышко глиняной крынки, в которых крестьянки хранят

молоко и сметану. Саша осторожно разгреб землю вокруг. В самом деле, крынка! Ну, или очень похожий на нее глиняный сосуд. Только старый очень, весь черный, растрескавшийся… Интересно только, кому понадобилось его здесь зарывать? Он вспомнил рассказ о Кудеяровом кладе. Неужели? Во рту даже пересохло от волнения.

Саша осторожно извлек свою находку — и охнул от неожиданности, такой тяжелой она оказалась. Горлышко запечатано глиной и сверху еще замазано чем-то черным и вязким, вроде загустевшей смолы. Он вытащил охотничий нож и осторожно соскреб ее. Руки немного дрожали, но он справился.

Он не сразу отважился посмотреть, что там внутри — так отчаянно колотилось сердце. Ну-ка, переберемся к свету поближе…

Он даже не очень удивился, когда увидел золотые монеты — старинные, с неровными краями, словно бы отчеканенные наспех и кое-как. Потом, через много лет, уже учась в университете, Саша узнает, что в те времена монеты чеканили холодным способом, отрубая от круглого прутка более или менее одинаковые кругляши, а потом отправляя их под пресс, потому и выходили они такими неровными и неодинаковыми. Но сейчас он только подивился их грубой красоте. Солнце уже показалось из-за туч вдалеке, и в его лучах они сверкали, словно долго-долго ждали своего часа и вот теперь — дождались наконец.

На самом верху лежал перстень с большим синим камнем овальной формы. Саша взял его в руки, чтобы получше рассмотреть. На ощупь кольцо оказалось странно теплым, как будто его только что сняли с руки. Женской, наверное — очень уж маленькое, Саше бы даже на мизинец не налезло. Почему-то оно выглядело удивительно новым, сияющим, словно и не пролежало в земле — много лет. Камень, в форме кабошона, как маменькина опаловая брошь, излучал странный свет, словно светлячок летней ночью. Вокруг него по тонкому золотому ободку были вырезаны какие-то непонятные знаки — не то буквы неизвестного языка, не то просто узор из чудных завитушек. Саша долго рассматривал его, поворачивал так и эдак, любуясь игрой света в камне, потом зачем-то зажал в кулаке…

И в этот миг с ним случилось нечто такое, о чем всю свою жизнь он так и не осмелился рассказать никому.

Весь мир вдруг закачался у него перед глазами. Дневной свет погас, земля ушла из-под ног, и ему показалось, что он летит куда-то сквозь кромешную тьму. Когда глаза снова стали различать окружающее, Саша ощутил себя стоящим на морском берегу, усыпанном крупной галькой. Волны лижут босые ноги, и ласковый соленый ветерок перебирает волосы, и белые чайки летают над водой… Он даже не успел удивиться, как оказался здесь, когда обернулся и его взгляду предстало еще более удивительное зрелище.

Вдалеке, на высоком каменистом холме, окруженный стеной из розовато-золотистых, грубо обтесанных каменных глыб, стоял город! Он так гармонично и цельно вписывался в ландшафт, словно вырос из него, как живое существо, а не был построен человеческими руками.

Саша прищурился. Он мог разглядеть только ворота, по бокам которых стояли две сторожевые башни, да крыши домов, отливающие золотом на солнце.

— Золотой город… — прошептал он.

Словно завороженный, он пошел туда, к воротам… Почему-то ему казалось, что этот город — и есть единственное место

на земле, где он может узнать и увидеть что-то очень важное, только ему предназначенное. И до него так близко, просто рукой подать!

Под ногу попался острый камешек. Саша вскрикнул от боли, оступился и упал. Перед глазами вспыхнул багрово-красный огненный шар, и все исчезло.

Когда темнота рассеялась, он снова сидел в пещерке, сжимая кольцо в кулаке. Стрелка, помахивая хвостом, лизала и лизала ему лицо. В душе появилась легкая досада — и вместе с тем уверенность, что чудесный город и вправду существует и когда-нибудь он непременно найдет его.

Что это было — короткий сон или видение — он так и не понял. Одно знал точно — расстаться с этим кольцом будет выше его сил. Расстегнув грязную, насквозь промокшую каламянковую рубаху, Саша снял нательный крест и привесил кольцо на гайтан. Ощутив его на груди, возле самого сердца, он почему-то почувствовал себя совершенно спокойным и почти счастливым.

Он бережно опустил свою находку в пустой ягдташ, стараясь, чтобы крынка стояла ровно и монеты не просыпались, осторожно поднялся на ноги и вышел наружу из своего убежища.

Дождь уже кончился. Подниматься из оврага по размытому склону было тяжело, но и сил как будто прибыло, как после долгого отдыха или сладкого сна. Словно по наитию он находил самый удобный путь, и ноги ступали крепко, уверенно.

Выбравшись, наконец, из оврага, он обернулся и посмотрел на небо. В глубокой и чистой синеве, словно омытой прошедшим дождем, протянулась радуга. Саша еще долго смотрел на нее. Казалось, кто-то там, наверху, протянул широкий, празднично-разноцветный мост от земли до неба… Потом, будто спохватившись, закинул на плечо потяжелевший ягдташ и зашагал прочь по раскисшей дороге.

Когда Саша добрался до дому, уже совсем стемнело. Тоненький серп ущербной луны освещал тусклым светом заросший сад, и старую беседку с покосившимися столбами, и кусты сирени, буйно разросшиеся у крыльца… Сейчас он как будто по-новому увидел все это. Впервые в жизни он заметил бедность и запустение обветшавшего родового гнезда, и сердце его сжала щемящая грусть.

Несмотря на поздний час, во всем доме почему-то горел свет. Саша хотел проскользнуть к себе в комнату тихо и незаметно, но не тут-то было. Маменька выбежала на крыльцо, накинув на голову старую вязаную шаль.

— Сашенька, голубчик! Слава богу!

Лицо ее как будто съежилось и постарело за эту ночь. Саша впервые увидел седые нити у маменьки в волосах, сухие, запекшиеся, словно горячечные губы, лихорадочно блестевшие глаза, горестные складки у рта — и острое чувство жалости и вины больно сжало его сердце. Он неловко обнял ее, она уткнулась лицом ему в плечо (только сейчас Саша заметил, насколько стал выше ростом!), и плакала, и все говорила, горячо и бессвязно:

— Я чуть с ума не сошла… Гроза страшная, град с куриное яйцо… В Покровском двух подпасков в поле убило… Я все молилась… Сжалилась надо мной Царица Небесная! Ну, пойдем, пойдем в дом скорее, у меня самовар горячий! Простудишься еще…

Маменька с трудом стояла на ногах. Они вошли в дом, и Саша осторожно поддерживал ее за локоть — впервые как взрослый, как мужчина.

Отец тоже не спал. Заложив руки за спину, он расхаживал взад-вперед по застекленной веранде, на которой обычно пили чай, когда собирались гости, и дощатые полы жалобно скрипели под его тяжелыми шагами. Почему-то в этот поздний час он был одет как днем — в строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и цепочка от часов вьется из жилетного кармана… Увидев Сашу с маменькой, он резко остановился.