Кола
Шрифт:
– Пережили. В деревне кролей бьют похоже. Палкой по заушам, стукнул – и все.
– Ха-ха-ха! – Афанасия распирал хохот. – Вот это Андрей! Кролей – похоже!
– Что? Кролей? – Сулль не понял. – А, заяц! – И тоже смеялся и вытирал глаза. – Да, да, похоже...
По тому, как Никита смеялся и смотрел на Андрея, ясно стало: Афанасию не попеняет за нож. Он поправил в печи огонь, подбросил поленьев, посмеялся еще со всеми и Андрею сказал:
– Ну, грейтесь ладом да парьтесь, – и смотрел на Андрея не просто
– Хороший человек есть твой брат, – сказал Сулль Афанасию.
Афанасий лукаво мигнул Андрею:
– У нас вся порода такая. Пошли, однако, попаримся.
Мыльня у Лоушкиных просторная, семерым места хватит. Полок с приступками и лавки из досок смолистых, толстых. Большие кадки с горячей и холодной водой. На стенах шайки. На подоконнике ендова с квасом. От каменки жар пышет. Сулль остался мыться внизу, на лавке, а они втроем забрались на полок повыше и сидели притихшие, зябко вздрагивали и ежились от остатков изгоняемого изнутри холода.
– Иеех! – Смольков стал охлопывать себя по бокам. – Табак да кабак, баня да баба – вот в жизни забава. Хорошо-о... Не поддать ли еще?
Афанасий доставал из шайки веники, что обливал кипятком до этого, мял в руках.
– Благодать, заварились. Поддай.
Смольков слез с полка, зачерпнул ковшом воды, ливнул в него квасу и бойко заприговаривал:
– Эх, баня водяная, веники паровые, парься – не ожгись, поддавай – не спались, с полка не свались... На! – плеснул из ковша на раскаленные камни, отпрыгнул в сторону.
Пар взметнулся под потолок, разливаясь клубами, охватил жаром тело. Запахло лесной прелью, травой, хлебом. На лавках в плошках присел огонь.
Афанасий толкнул Андрея:
– Лето, а?
– Угу.
Внизу Сулль сел на лавке верхом, моет голову. Плещет себе из шайки, вздыхает и крякает от удовольствия.
– Иди к нам, Иваныч, – позвал Афанасий.
У Сулля голова в мыле, помотал ею:
– Не-ет.
Смольков изогнулся, ступил тихо, схватил у Сулля шайку с водой и кинулся на полок.
– Ух ты-ы! Банный веник и царя старше! Давайте-ка, кто кого!
Сулль отнял руки от головы, с ходу ткнул ими в лавку, где была шайка с водой, и замер оторопело. Афанасий с Андреем прыснули. Сулль ощупью поискал шайку, позвал тихо, тоненько:
– Афанасий...
Смольков нажаривал себя веником:
– Ух ты-ы! Ох-х! Анна таланна, затычка банна! Правду ли, Сулль Иваныч, – у вас в банях, сказывают, вместях с бабами моются, а?
– Афана-асий! – Сулль звал нараспев, с угрозой.
– Ты меня, Сулль Иваныч? – Афанасий тоже азартно парится, задирает голову, хлещет веником. – Обожди малость, совсем ничего не вижу, глаза застит.
– Вот и мне застит. – Сулль потер глаза и опустил руки.
Андрею жаль его стало. Показал Смолькову и Афанасию, чтобы вениками шумели, слез с полка, крадучись вернул шайку. Но Сулль настороже был. Услышал, слепо взметнул руками, пытаясь его поймать. Андрей отпрянул, будто при игре в жмурки: забытой памятью всплеснулась ребяческая дурашливость; сдерживая рвущийся смех, тронул Сулля с другого бока и взлетел на полок, забыв про больную ногу.
— Хорошо, хорошо! – пригрозил Сулль. – Я маленько запоминал.
Он крепко зажал шайку ногами, стал мыть голову. Смольков мотнул к нему веником, тихо сказал:
– Ученый. – И все засмеялись.
Андрей подивился, что и он шутит с Суллем, будто они на равных. И опять пожалел, что закончен лов и теперь расставаться надо. Подумалось: притерлись они друг к другу, время, прожитое на лове, не только ему добром запомнится.
Сулль помыл голову и хотел понять, кто шутил с ним. На Андрея не посмотрел – видно, о ноге помнил. Смольков же опередил Сулля, спросил с укоризною:
– А ведь ты не ответил, правда ли – у вас в банях с бабами моются, а, Сулль Иваныч? Сказывают, и с чужими, случается. – На месте Сулля Андрей сроду не подумал бы на него.
Афанасий не чувствовал за собой вины, смеялся открыто над Суллевой непонятливостью, сказал в лад Смолькову:
– Вправду, что ли, с чужими? Рассказал бы ты, Сулль Иваныч.
– Есть, моются. Только его, – Сулль кивнул на Смолькова, – нельзя в такой баня пускать. Грешен много.
– Он завтра в слободку, наверное, навострится. Ты дай ему акульих-то плавников, пускай суп сварит, – и Афанасий захохотал.
– Можно. Пусть варит. – Похоже, что Сулль не понял, кто подшутил над ним. Поддал из ковша на камни и полез к ним на полок.
Пар ядреный, с запахом леса, обжег, захватил дух, впился иглами жара в тело. Пот исходил с зудом. Парились яро: усердно хлестали себя вениками в парном пекле, вздыхали, стонали и кряхтели в наслаждении. Мочили в горячей воде веники и снова хлестались ими, неистово изгоняя зуд, пока тело, словно открывшись, не стало дышать, будто проветрилось после долгой носки.
Андрей заметил, как Сулль крадучись слез с полка, начерпал в шайку холодной воды. Афанасий совсем ничего не видел. Сулль загоготал громко, кинулся к Афанасию и обдал его из шайки. Андрей еле успел вдавиться в угол. Смолькова будто сдуло с полка. Афанасий заорал, вскочил, стукнулся головой в потолок.
– Сдурел, что ли?! – кричал на Сулля. Глаза от испуга с блюдце. – Да не я же, не я! Вот те крест, не я-я-я! – И крестился истово, голый стоя над Суллем, тер ушибленную макушку. Смольков на лавке трясся в беззвучном хохоте. Андрей, смеясь, вылез из своего угла. Смеялся и Сулль. Опустил шайку, сказал Афанасию: