Кола
Шрифт:
Обоз шел по нижней дороге, вдоль Колы-реки, к крепости. Олени первой упряжки стали, а за ними, скрипя полозьями, копытами по снегу, останавливался обоз. Исходили паром олени, громко дышали. Возницы заперекрикивались, послышался говор, смех. Шешелов торопливо оглядывал на санях кладь. Таясь от себя, давно ждал он помощь губернии: солдат, пушки. Однако солдат при обозе ни одного, а упряжки легкие и нет пушек. На санях похоже как тюки с ружьями. А команда?
В малице и оленьих пимах к ним шел вдоль обоза высокий крепкий мужчина. Не суетливо шел, рукой
– Капитан Пушкарев. С обозом в Кольскую ратушу...
Под малицею на шее виднелся ворот мундира. Обожженное на ветру лицо. Глаза воспаленные, и припухли веки. Шешелов протянул ему руку:
– Городничий Шешелов. Иван Алексеевич.
– Ружья привез вам, свинец, порох.
– А пушки? А команда воинская? – спросил благочинный.
Капитан обвел его недовольным взглядом. Показалось, что сдержал резкость:
– Не могу знать, – и отвернулся.
– Ну вот, обиделся, – хохотнул благочинный. – Мы пушки ждали, а к нам капитан Пушкарев.
– Хвалите господа, что хоть это прислали вам. И молебен за здоровье губернатора отслужите.
Капитан говорил неприязненно, сиплым голосом, на благочинного не глядел. «С дороги это он такой злой, – подумал Шешелов. – Однако норов занозистый. Располагать к себе капитан не старается». И спросил участливо:
– Тяжкий путь был?
– Досталось, – хмуро сказал капитан. – Вторая неделя уже на исходе. Устал, как черт.
– А черти не устают. – Благочинный осенился крестом. Тон назидательный. – На земле грехов меньше было бы, кабы они уставали.
Капитан повернулся к нему, похоже – хотел сказать что-то резкое, но Шешелов упредил его;
– Мы рады, что добрались вы благополучно. И что привезли нам оружие да припасы. – И развел руками, обращаясь к отцу Иоанну: – Вы уж идите на суд один. Ждать будет Игнат Васильич. Я весьма сожалею, что по пришлось. Капитан вот с дороги, да и обоз.
Благочинный кивнул понимающе.
– Пожалуй, пойду я. – Он поклонился им и пошел.
– А я зайду вечерком к Игнату Васильичу.
Но благочинный не оглянулся. Да, конечно, не того и отец Иоанн ожидал из Архангельска. Ни пушек, ни солдат губерния не прислала. Но, может, еще пришлет? Шешелов смотрел, как благочинный свернул перед крепостью и широким шагом пошел за нижний посад, в слободку. Потом вспомнил о капитане: «А гостенек-то со строптивым характером». И мягко сказал:
– Прошу вас, распорядитесь: пусть обоз за нами идет в крепость. – На душе было горько. Радость от хорошего дня исчезла.
Андрей заложил руки за спину, развернул плечи, шел по середине улицы. Караульный дядя Максим едва поспевал сзади, просил:
— Иди без спеху, Андрей. Одышка меня берет...
Дядя Максим о себе рассказывал: в гвардии служил раньше, удалой был. И обличьем, и ростом вышел Максим Яркин. Однако не повезло. За ночную отлучку наказали его шпицрутенами через пятьсот человек. С
Андрей сбавлял шаг, шел, жмурясь на солнце. Воздух совсем весенний. Снег на улицах потемнел и осел заметно. Дышалось легко. Андрей радовался и дню, и суду предстоящему, вглядывался в дома. Где-то в них сегодня могла быть Нюша.
– Чему улыбаешься? – осуждал Максим. – На суд идешь.
– А ничему, – улыбался Андрей. – День-то глянь какой!
– Что он, день? Дома снег с крыши не скинут, тает. А я боюсь уже лезть наверх. Ты, Андрей, на суду не дерзи. Головою пониже да поклонись. Суд ведь. Старики вас судить будут. Жизнь люди прожили.
– Нас, ты сказал? Кого это?
– Тебя да сопутника твоего. Помнишь, я про сход сказывал? А еще Афанасий Лоушкин напросился.
Три недели минуло, как большой колокол сполох бил. Караульный Максим не раз Андрею рассказывал про Смолькова и Афанасия, про сход, про то, что слухи сейгод упорные: ждут коляне врага.
Слушая про Смолькова и Афанасия, Андрей не верил, что Смольков мог взять жемчуг. Зачем? Их судьба одной веревочкой связала. Смольков один не пойдет к норвегам. Нельзя, конечно, сказать, что он не мог украсть. Мог! Но когда Андрей пострадал безвинно, Смольков уж краденое вернул бы.
Теперь на суд Андрей шел с надеждой: увидит Смолькова и сам с ним поговорит. Как ни ловок Смольков, а Андрей увидит. До суда поймет, как на самом деле.
– Далеко нам еще идти?
– Вон толпятся у избы. Видишь? Там.
Возле избы людно. Поморы, бабы, молодых много. С любопытством оглядываются на него. Им суд – развлечение. Голоса веселые, смех. Тут и Нюша быть может. Андрей сник, опустились плечи. И заметил: с поморами в стороне стоял Афанасий. А еще поодаль и тоже с двумя поморами был Смольков. Андрей сбавил шаг.
– Дядя Максим, ты меня к Афанасию или лучше к Смолькову веди.
– Не могу.
– Чего?
– Они сами при караулах. Говорить воспрещено вам.
С высокого крыльца какой-то колянин позвал громко, распорядительно:
– Веди сразу сюда, Максим! Ждет суд! – И еще помахал рукой. – И этих сюда ведите.
Афанасий вразвалочку подходил к крыльцу, улыбаясь.
– Здорово, Андрей-браток! – Голос громкий. – Ишь, сколько внимания нам перед девками.
– Молчи, Афанасий! – одернул сзади его караульный колянин.
– А ты не дергай меня, не дергай!
Андрей оглянулся: за Афанасием шел Смольков. Голова опущена, губы сжаты, смотрит из-под бровей.
– Запрет вам на разговоры, – говорили Афанасию сопровождающие. – Мы от обчества тут приставлены.
– От обчества! – передразнил Афанасий. – А я по своей воле. – И у крыльца опнулся, сунул руки в карманы, опять похохатывал: – А ну расступись, девки-бабы! Дайте добрым людям дорогу!
А девки и бабы игривые на крыльце.
– Арестантики-то какие ладные!