Кокаин

Скоробогатов Александр

– Нет, - покачал он, наконец, головой.

– Не принимаете?

– Нет, - ответ был краток.

Я знал, как поступить: достал из кармана приготовленную мелочь и протянул в щель. Деньги мгновенно исчезли за дверью, но в глазах старика по-прежнему сквозило недоверие.

– Завтра приходи, мы работаем с десяти. Прямо в десять ноль-ноль приходи, я сразу приму у тебя. Без очереди.

– Вот как раз завтра к десяти я и не могу. Дело в том, что я учусь. То есть я студент. И у меня как раз завтра ответственное занятие. То есть

экзамен.

– Может, все-таки завтра?

– Возьмите сейчас; у меня, я вам объясняю, завтра совершенно не будет времени... Шапка-то хорошая, дорогая, - солгал я.

– Ладно, - старик сбросил цепочку и распахнул дверь.
– Входи.

Я прошел за ним по длинному, темному коридору в комнату, в которой на изогнутых ножках стоял круглый стол, несколько стульев, просиженный диван. Два портрета - какой-то на удивление неприятной старухи в чепчике и мужчины болезненного вида, с бородой и впавшими щеками а la великий русский писатель прошлого Достоевский - бросились мне в глаза.

– Чего так-то завязал, - сказал толстяк раздраженно, дергая бечеву. Ладно. Ты тут развязывай, а я пойду номерок принесу.

Бросив пакет на стол, старик вышел из комнаты.

Я живо шагнул следом, доставая из карманов гвоздь и молоток.

Старик внезапно возник в дверях.

– Слышь, а это у тебя не заразное?

– Что именно?
– спросил я его, недоумевая.

– "Что-что"?! Ну, с горлом, мутация...

– Да что вы, конечно же, нет!
– поспешил я успокоить его.
– Это с возрастом проходит, батенька!

– Ладно, стой, сейчас принесу номерок.

И снова исчез в другой комнате. Испытывая нетерпение, я двинулся за ним.

10

Поздно вечером мне позвонил один приятель, которому я на днях дал почитать эту книгу. Голос его звучал как-то растерянно.

– Ты что сейчас делаешь?
– спросил он меня.

– Ничего. Телевизор смотрю...

Тут я маленько прихвастнул: никакого телевизора у меня, понятно, нет.

– А что там идет?

– Не знаю.

– А-а, - протянул тот.
– Везет тебе. А у меня вот телевизора нет, непонятно зачем соврал он; я-то знал, что телевизор у него есть.

– Нестрашно. Приходи ко мне, мой посмотрим.

– А что, ты разве купил?
– так спросил он, озадаченный.

– Нет.

– А-а. Понял, - сказал тот.
– Я тебе вот что хотел сказать. Я эту твою...

Он помолчал.

– ... эту твою книжицу прочитал уже.

– Ну и как? Здорово, правда?

– Ты понимаешь... Может, нам лучше встретиться? Что по телефону говорить? Так можно, знаешь, человека смертельно обидеть.

– Обидеть?
– опешил я.
– Подожди, тебе что, книга не очень понравилась?!

– Как тебе сказать... Погода такая отвратительная последнее время.

– Ты не темни, - хладнокровно сказал я.
– Горькая правда лучше слащавой лжи. Бей наотмашь.

– Прости, - тихо сказал мой друг.
–

Не могу.

– Бей, - приказал я.
– Не жалей.

– Давай лучше встретимся где-нибудь, - предложил он, помолчав. Посидим, обговорим все...

– Ладно. Я только телевизор выключу и сразу бегу.

– Ну, давай. До встречи, - сказал мой друг.

– До встречи, дружище.

– Ты не грусти.

– Да я не грущу.

– Правильно делаешь.

– Еще бы.

Мы одновременно положили трубки. Выключив телевизор, я накинул куртку, положил в карман шапку и выбежал из квартиры.

– Ты знаешь, - таковы были первые слова моего друга, - книга твоя какая-то такая странная...

– Так это же классно!
– воскликнул я и хлопнул его по плечу.

Тот поморщился и потер плечо рукою.

– Ты меня по плечу больше так не хлопай, а то я тебе голову оторву.

Я знал, что он не шутит.

– Такое дурацкое ощущение: читаешь, читаешь, а все непонятно, что к чему. Вот кажется - поймал, вот кажется - уже и за хвост тянешь, - он показал, как тянет за хвост, - а страничку перевернешь - там тебе кукиш. -Он сложил фигу и показал самому себе.
– Снова ничего непонятно.

– Проблема, - сказал я.

– Я вообще не понимаю, зачем такие книги писать, если честно.

Он смотрел на меня участливо.

– Я тоже.

– Ты бы, знаешь, про зайцев написал, - обрадовался он своей мысли.

– Как это?

– Сидят два зайца в норочке, муж и жена, такие пушистые, серенькие, а жена ему головку на плечо положила, ест морковку и ушками об него трется. А он ей говорит...

– "Что ты видишь, дорогая, в этом настенном календаре?" - закончил я вместо него.

– В каком настенном календаре? Никакого настенного календаря там не было.

– Хорошо, прости. Это из следующей главы.

Он отхлебнул из бокала. Видно было, что его обидело мое замечание.

– Они сидят в норочке, едят свою морковку, нежно трутся друг о дружку ушами...

Друг замолчал, отвернулся; я видел, как покраснели и наполнились слезами его глаза.

– А она говорит ему: "Как хорошо, милый, - заговорил он вдруг женским голосом, - что ты выбрал именно эту полянку, чтобы построить нашу норочку... Я никогда еще в жизни не видела такой прекрасной полянки". А он ей отвечает: "Я же все, дорогая, готов для тебя сделать, в лепешку разобьюсь, лишь бы ты была планомерно удовлетворена". Она говорит: "Я как подумаю о наших детишках, так мне прямо сразу плакать хочется". А он ей ласково отвечает и смотрит так, знаешь, сверху вниз: "Милая моя, ты такая прекрасная мать. И я хочу сделать тебе дорогой подарок". "Какой-такой дорогой подарок?" спрашивает, краснея, она. "Этим летом мы поедем отдыхать в Ниццу, ласточка. Я типа уже заказал роскошный номер в пятизвездочной гостинице". Ну, сам понимаешь...