Коготки Галатеи
Шрифт:
Уже поздно. Все равно мне жить больше незачем, да и, честно говоря, не хочется. Я устал. И, пожалуй, тюрьма с психушкой — для меня вариант наихудший, хуже даже, чем смертная казнь. Несмотря на то что смертные казни отменены, для моего случая могут сделать исключение, тем более что на меня ещё повесили дело «потрошителя». Ну да черт с ними со всеми! Меня в этой жизни больше ничто не держит.
Но если бы можно было начать все сначала. Эх! Если бы только допустить, что я снова могу вернуться к своим прежним истокам, как бы я начал писать…
Я
Душно. Сквозь решетку вижу тяжелую тучу, зависшую над моей душой, и понимаю, что это угрюмое чудовище — не просто климатическая особенность этого паршивого городка, а состояние нашей всеобщей души, состояние нашего всеобщего житейского болота, которое как раз и характеризует классическую русскую провинцию.
Вся моя жизнь прошла под тяжестью этих туч, под тяжестью надвигающихся творческих потуг, но творчески я так и не разродился. Мной ничего не открыто, не сотворено, кроме Галатеи, да и та сожжена из страха за нее. Свинцовое небо над головой — это ещё и символ моей невзрачной одинокой жизни. Да-да, жизнь не радовала меня разнообразием, не баловала счастьем, однако Дмитрий Дмитриевич не уставал повторять, что у каждого над головой такой космос, какой он желает видеть. Мне же и в солнечные дни небо казалось хмурым. И все из-за того, что её не было рядом.
За решеткой темнеет. Затихает город. Но духота не проходит. Хоть бы хлынул дождь, хоть бы напоследок оглушил своим свежим, веселым хохотом, хоть бы омыл эти пыльные крыши и серые души под ними, хоть бы раз позволил вздохнуть легко и свободно. Ведь если бы мне было позволено попросить что-то у Господа в качестве последнего желания, я бы попросил родить меня (уже, конечно, после суда, расстрела и ада) на великой планете дождей. Если таковая существует.
Именно на этой мысли заскрежетал замок в двери, с лязгом дернулась дверь и возникший на пороге охранник хмуро произнес:
— На выход! Тебя хочет видеть прокурор.
«Ему-то что от меня нужно?» — подумал я, досадуя, что меня отвлекли от моих мыслей.
19
Они выглядели не лучшим образом. Прокурор — мрачный, с воспаленными прожилками на скулах и огромными мешками под глазами. Следователь — бледный и растерянный, с каким-то потухшим взором. Прокурор Уханов долго всматривался в меня. Было видно, что мои ответы его не интересовали. Он лишь приехал взглянуть на того, на которого намеревался повесить всех собак. Наконец господин Л.Г. вытащил из портфеля альбомный лист с рисунком и положил передо мной.
— Это кто? — спросил он.
Я взглянул на рисунок и попятился. Передо мной лежал мой собственный акварельный эскиз к портрету Галатеи.
— Это мой рисунок, — ответил я.
— Я знаю, что это ваш
— Ни с кого, — пожал я плечами. — Это воображение.
— У вас найдено тридцать рисунков с таким лицом. И они все воображения? — сдвинул брови прокурор.
— Все, — вздохнул я.
— То есть вы эту девочку не знаете?
— Естественно, не знаю.
— И никогда не встречали?
— Никогда.
Прокурор вынул из кармана фотографию и поднес к моему лицу. Я вздрогнул. На меня смотрела моя Галатея. Нет, не кукла, а девушка, с живыми блестящими глазами и неподдельной улыбкой, та, что приходила ко мне во сне, только более юная. Пол под ногами качнулся и поплыл. Чтобы удержаться, я вцепился в край стола.
— Чем вы объясните сходство вашего рисунка с этой фотографией?
Я ошарашенно смотрел на фото и не мог произнести ни слова. Наконец, сглотнув слюну, я выдавил из себя через силу:
— А это кто?
— Резонный вопрос, — подал голос Сорокин. — Это как раз то самое чудо, которое вас спасет.
— Помолчи, Валера! — рявкнул прокурор. — Вы не ответили на мой вопрос: чем вы объясняете сходство вашего рисунка с фотографией этой девочки? Может, вы её встречали на улице?
— Нет, я не встречал её ни на улице, ни где-либо, — пролепетал я, едва справляясь с собой. — Во всяком случае, живьем.
Прокурор со следователем одновременно вздрогнули и недоуменно переглянулись.
— Что значит «живьем»? — сузил глаза Уханов.
— Ничего не значит. Я хотел сказать, что никогда не видел её в жизни. Я видел её во сне.
Уханов снова метнул негодующий взгляд на Сорокина и вдруг устало опустился на стул, внезапно сообразив, что от меня он больше ничего не добьется. Прокурор закрыл глаза ладонями и произнес, обращаясь к следователю:
— Что, Валерий Александрович, будем предпринимать? Вся милиция на ногах, а толку? Кстати, — взглянул на меня прокурор. — Это дочь вашего коллеги, Павла Полонского. Он тоже, как и вы, возглавляет отдел перспективного планирования в чердаклинском филиале. Его дочь исчезла сегодня в два часа дня. Ее зовут Олей, ей четырнадцать лет, у неё тот же рост и те же внешние данные, что и у её предшественниц.
Словно волна ударила мне по мозгам от этого известия. В ушах зашумело, перед глазами закружилось. Все смешалось в моей голове: сны, реальность, мои картины, жены, старик в холщовой рубашке, она, выбежавшая из барака, чтобы обнять меня напоследок… Пигмалион остервенело разбивает мраморную скульптуру, юноша в пурпуровой тунике обнимает дочь фиванского купца. Это был целый калейдоскоп снов. Мне казалось, что образы кружатся перед глазами невообразимую вечность, что я в них затерялся до такой степени, что меня больше не существует. И не только на этом свете, но и нигде. Однако я, видимо, ещё существовал. Сквозь рокот волн я услышал голоса, доносившиеся издалека: