Коглин

Лихэйн Деннис

Джо подошел к ней и тоже поглядел во двор лодочной мастерской, с разбросанными моторами, черневшими под солнцем, пустыми ящиками из-подо льда и ободранными дизельными насосами. За всем этим хламом виднелся хлипкий причал и облако насекомых, которые всегда вьются над водой в этой зловонной части залива.

Джо выпустил занавеску и обеими руками погладил бока Ванессы, уже снова одурманенный ею, хотя всего несколько минут назад растратил все свои силы. Он снял с нее простыню и прижался к ней, во власти

новой волны желания. Пока что этого было ему достаточно: он любил вот так стоять, чувствуя ее спину, прижатую к его груди, прикосновение ее ягодиц к его бедрам, легонько проводить руками по ее животу и зарываться носом в ее волосы.

— Тебе не кажется, что мы вчера перегнули палку? — спросила Ванесса.

— Перегнули в чем?

— Изображая отвращение друг к другу?

— Нет. — Джо покачал головой. — Это начало периода «оттепели» в наших отношениях. Следующий шаг — «невольное уважение», возникшее неожиданно. Нам никогда не сделаться настоящими друзьями, но все будут восхищаться нашим профессионализмом, когда мы позабудем о неприязни друг к другу ради будущих успехов нашего фонда. — Он скользнул рукой в низ ее живота, перебирая пальцами волоски.

Она запрокинула голову и простонала ему в шею:

— Как мне это надоело.

— Это? — Он убрал руку.

Она схватила его ладонь и вернула на прежнее место. Негромко охнула, когда он нащупал волшебную точку.

— Нет. Совершенно точно, не это. Мне надоело играть свою роль. Высокомерная стерва, богатая папенькина дочка. — Она снова негромко ахнула. — Да. Вот так… Просто чудесно.

— Вот так?

— Мм…

Ее грудь вздымалась, она втянула воздух носом. И выдохнула через рот долго и медленно.

— Если роль тебе надоела, — прошептал он ей на ухо, — перестань ее играть.

— Не могу.

— Почему не можешь?

— Ты же знаешь почему, дурачок ты мой.

— А-а, как же — семейный бизнес.

Она развернулась в его объятиях. Вцепилась ему в запястье, возвращая руку туда, где она только что была. Глядя ему в глаза, села на подоконник, прижимая к себе его пальцы. Теперь в ее голубых глазах читался вызов. Он задел больную мозоль, и это напомнило ему, что невозможно обмануть такого человека, как Ванесса, если только тот сам не готов обманываться.

— А ты сам отказался бы от своей карьеры? — Дыхание у нее участилось, глаза сверкали от сложного сочетания негодования и желания.

— Зависит от обстоятельств.

Она впилась ногтями ему в ягодицы.

— Чушь собачья.

— Была бы веская причина — отказался бы.

— Чушь собачья, — повторила она. Вздрогнула и прикусила губу, а ее ногти, теперь у него на бедрах, еще глубже впились в кожу. — Ты… — Она шумно выдохнула. — Даже не думай, будто я откажусь от того, что ты сам никогда не бросишь.

Она

склонила голову набок, стискивая ему плечо. Когда он вошел в нее, глаза ее расширились, и она слегка прикусила его губу, когда он снял ее с подоконника. Первые семь лет после смерти Грасиэлы он даже не представлял себе такого, а теперь не имел ни малейшего желания отказываться от этой женщины. И даже выходить из этой комнаты.

Они упали на кровать. Под конец Ванесса содрогнулась и глухо застонала. А потом взгляд ее прояснился, она улыбнулась и посмотрела на него сверху вниз.

— Улыбнись, — попросила она.

— Мне казалось, я улыбаюсь.

— Нет, улыбнись мне на всю тысячу ватт.

Он улыбнулся.

— Господи, — сказала она, — ты улыбаешься не только губами, но и глазами, просто удивительно, что тебя когда-то в чем-то обвиняли. Могу поспорить, в детстве эта улыбка сто раз спасала тебя в разных переделках.

— Ничего подобного, — сказал Джо.

— Врешь.

Джо покачал головой:

— Тогда у меня не было этой улыбки. Когда я был маленьким, один из моих братьев прозвал меня Камберлендской Впадиной.

Она засмеялась:

— За что это?

— У меня не было двух передних зубов. Честное слово. Я их выбил, когда мне было, кажется, года три. Сам я этого не помню, но брат рассказывал, что я упал лицом на край тротуара и сильно ударился. В общем, осталась «Камберлендская впадина».

— Честное слово, не могу тебя даже представить некрасивым, — сказала Ванесса.

— Я был еще каким некрасивым. Хуже того. У большинства детей постоянные зубы вырастают лет в шесть, верно? Примерно так. Остальные зубы у меня в это время выросли. Но только не передние. Эти не росли лет до восьми.

— Не может быть!

— Может. Я был жутко стеснительным. И стеснялся улыбаться лет до двадцати.

— Мы влюблены? — спросила она.

— Что? — Он хотел отстранить ее от себя.

Она держалась цепко.

— Или у нас просто здорово получается это дело?

— Второе, — сказал он.

— Даже если бы мы были влюблены…

— Ты влюблена?

— В тебя? — Она широко распахнула глаза. — Боже упаси!

— А-а, тогда все в порядке.

— Но даже если бы я была влюблена…

— А ты не влюблена…

— Так же как и ты.

— Именно.

— Но если бы мы были влюблены, — она взяла его руки в свои и положила себе на бедра, улыбаясь нежно и печально, — это бы нас не спасло, правда?

— Спасло от чего?

— От того, чего хочет от нас этот мир.

Он ничего не ответил. Она наклонилась ниже, коснувшись его грудью.

— Была еще одна перестрелка. — Ванесса водила пальцами по его ключице, тепло дыша ему в шею.

— В каком смысле «еще одна»?