Когда зазвенит капель

Пролог

Воздух над плитой трепетал жарким маревом. Тонкой струйкой Тома выливала на тяжелую чугунную сковородку блинное тесто. Оно растекалось по ребристому дну в клеточку, вздувалось и лопалось крошечными пузырьками, да так и застывало – дырочками. Поставив одну сковородку на раскаленную конфорку, Тома бралась за вторую и быстрым движением переворачивала на ней подрумяненный с одной стороны тонкий блин.

Из коридора в кухню влетел бумажный самолетик. Он будто задумался на секунду, а потом медленно спланировал на стол. Тома тут

же подхватила его и запустила обратно, но не рассчитала и он врезался прямо в лоб вбежавшему следом мальчишке.

– Ой! – в притворном ужасе Тома ахнула и закрыла руками рот, но тут же звонко рассмеялась, сбрызнула смехом мальчишку, обняла его двумя руками.

– Мама, я кушать хочу! Скоро блины?

– Блины-то скоро, только давай папу сначала дождемся! Уж поди вернуться должен. Обещал по пути в погреб спуститься, варенья принести. Вишневого!

– Фу, не хочу вишневое, оно приторное…

– Ну хозяин – барин. Не нравится – не ешь. Сметана есть еще.

Тома выключила одну конфорку. Налила на вторую последние капли теста. Его было так мало, что оно не растеклось, а застыло нелепой кляксой.

– Ой, этот маленький мне, ладно, мама?

– Тебе, Тошенька, тебе, – она улыбнулась и потрепала сына по густым черным волосам. Прав был Леон, не шло ему русское имя, да Тома настояла.

– А папа когда вернется? – мальчик прижался носом к оконному стеклу, разглядывая редких прохожих во дворе. Одни смешно прыгали через черные проталины, боясь замочить ноги в мартовском талом снегу, другие, в блестящих резиновых галошах, шагали размашисто и быстро.

Тома сняла со сковороды последний блин-кляксу, укутала дымящуюся стопку линялым вафельным полотенцем и повернулась к мальчику.

– Он обещал вернуться к обеду, сын. Пойдем пока, почитаем.

Она потянулась вверх, подцепила пальцем шпингалет и отворила створки форточки, покрытые растрескавшейся краской, впустила дрожащий, дерзкий весенний воздух, птичий нестройный гомон, собачий лай и чьи-то голоса. Весна. За окном кипела жизнь, а внутри у Томы заворочалось противное что-то – как будто маленький жучок царапал нутро острыми коготками.

Где же Леон? Она еще несколько минут всматривалась в лица, ища среди них одно, любимое, потом обняла за плечи сына и увела в комнату.

Леон не пришел и через час. Остыли блины, Антошка все больше хныкал и просил есть, и Тома налила налила на кухне две кружки дымящегося чая, накормила и сына, и сама через силу съела один блин, не ощущая ни вкуса, ни запаха.

После обеда Тома ждала. Она спотыкалась взглядом о застывшую в циферблате стрелку часов, приглушила радио, чтобы лучше было слышно, не хлопнет ли дверь в подъезде, время от времени подходила к окну и смотрела в синеющий в сумерках двор. Чтобы занять себя чем-то, стала мыть посуду, но руки дрожали и ее любимая вазочка с золотой каемочкой, что подарил Леон, раскололась на две части. Плохо.

Тогда она велела сыну никому не открывать дверь – у папы есть ключ,

заплела в косу длинные темные волосы, надела резиновые сапоги и новое серое пальто с большим песцовым воротником, и вышла на улицу. Ее черные, по-лисьи узкие глаза, искали мужа в каждом движении, за каждым поворотом. Эх, говорила же она Леону, нужно было гараж ближе покупать! Но того разве переубедишь? На сто рублей дешевле, а что далече – так это ничего, ходить полезно. Она шла быстро, временами переходя на бег, останавливалась, когда в боку начинало колоть, и снова широко и размашисто крушила тонкую пленку льда, затянувшую лужи в вечеру.

Гараж закрыт. Грязный снег вокруг изрыт, истоптан множеством ног и колес, словно днем здесь происходило что-то, но Тома никак не могла понять, что. Она зачем-то подергала крепкий амбарный замок на дверях, заглянула в щель. Темно. Тихо, только где-то коротко взлаивала сторожевая собака. Огляделась – вокруг ни души, все двери заперты. Решила обойти вокруг вокруг – вдруг Леон где-то у соседей. Их гараж последний в боксе и слева разросшийся сиреневый куст, летом превращающийся в отхожее место. Тома заглянула туда. Ветки поломаны, снег утоптан, много, много разных следом и под самым кустом проталина с чернеющим в темноте пятном. Она наклонилась, потрогала пятно руками. Кровь?

В висках застучало молоточками. Как она попала домой, Тома не помнила. Трясущимися руками открывала дверь, уронила ключи, попала в замочную скважину со второго раза. В коридоре бледный как призрак, укутанный в одеяло, стоял Антошка.

– Мама, где папа?

– Он скоро придет, сынок. – Она зарылась лицом в это одеяло, сжала руками худенькие плечики, вдыхала теплый, родной запах от волос, кожи, запах безмятежности и счастья. – Иди спать, – сказала она, но не разжала рук. – Иди. Я сейчас, к тете Вале схожу позвонить и вернусь.

Телефонов в подъезде было два: у пенсионерки Валентины, что жила прямо напротив, да еще на пятом этаже у Палыча. Тетя Валя привыкла к частым визитам соседей, не отказывала никому. Тома вдавила круглую кнопку звонка. Постояла немного, разглядывая обитую черной клеенкой дверь, местами порванную, с торчащим из дыр пожелтевшим от старости поролоном. Спустя минуту за дверью послышались шаркающие шаги, звякнула цепочка.

– Теть Валь, здрасьте! Можно позвонить? Очень срочно!

– Вам всем всегда срочно… Ну проходи, коли так…

Дверь открылась полностью, пропуская Тому в крошечный узкий коридор, окутывая запахами кислой капусты и затхлости. На тумбочке у зеркала, накрытой белой кружевной салфеткой, стоял телефон и табуретка – для соседей. Тома опустилась на табуретку, сняла трубку, покрутила диск.

– Алло! – голос подруги на том конце веселый, живой.

– Свет, это я, Тома. Мой там не у вас? Не видели его?

– О, Томочка, объявилась! Нет, не захаживал твой. Ща, погоди… Мишань! Ты Левку Чапчавадзе видел седня? – крикнула Светка куда-то в сторону.