Когда я уйду
Шрифт:
– Да! – отвечаю я.
Его зубы сверкают в улыбке, адресованной мне, и я всматриваюсь в его неправильный прикус. Это первое, что я в нем заметила, и нашла недостаток ошеломляюще очаровательным. Именно так я поняла, что попала в беду. Потому что когда тебе кто-то не нравится, ты просто думаешь: «У него кривые зубы».
Джек, все еще улыбаясь, слегка кивнул, очевидно, довольный собой, поскольку вспомнил слово, которое никак не давалось нам три ночи назад, когда мы переключали каналы и остановились на «Парке Юрского периода».
– Боже, это лучший фильм на свете, – заявил он.
– Лучший, – вторила я.
– Я так
– …анализировал, возможно ли воскресить динозавров из мертвых, воспользовавшись ДНК комара. И ты завоевал первое место на конкурсе научных проектов округа Брентон, – закончила я за него, игриво закатывая глаза. – Я все это уже слышала.
Но моего мужа никак нельзя было отвлечь от воспоминаний о днях былой славы.
– Но главной и лучшей частью всего проекта были миниатюрные модели динозавров, которые я сам склеил! Черт, как они назывались? И я сохранил их навсегда. Думаю, у отца они и сейчас есть.
– Террариумы?
– Нет, с настоящими растениями и все такое. В обувной коробке, так, что смотришь в один конец и все видишь.
– Я знаю, о чем ты… просто вспомнить не могу… Погоди… Круговая панорама? Нет. Они круглые. Так и вертится на языке.
И так продолжалось еще несколько минут, но ничего не выходило.
До этой минуты.
– Диорама, – повторяю я, улыбаясь.
И улыбку вызывает не внутренняя свобода, которая приходит, когда наконец вспоминаешь слово, ускользавшее от тебя несколько дней. Дело в Джеке. Моем муже, который выпаливает слова без всякой связи с каким-либо контекстом, посреди кухни в четверг утром. Сердце при этом наполняется изумлением и удовольствием от наших отношений. Полагаю, все пары рано или поздно испытывают это. Сознают, что их связь самая особенная, самая сильная, их любовь самая Великая на свете. Не все время: только в эти нечастые и недолгие моменты, когда смотришь на человека, с которым находишься рядом, и думаешь: «Да. Это ты».
Это один из таких моментов. Мне становится тепло.
– Почему ты все еще пьешь эти штуки? – спрашивает Джек, разглядывая мой самодельный смузи. Сам он сидит на стойке, напротив меня, с хлюпаньем втягивая в себя полную ложку «Фрут Лупс» с молоком из слишком большого пластикового контейнера, который приспособил под миску. Джек любит сухие завтраки. И, фигурально выражаясь, может есть их хоть трижды в день.
– Рак у тебя был четыре года назад.
Мне хочется дать привычный ответ, как всякий раз, когда он критикует мою скучную органическую, напичканную антиоксидантами, ничего питательного не дающую диету: «И не хочу, чтобы он повторился».
Но сегодня у меня язык не поворачивается выговорить это.
Сегодня я должна открыть тайну, которую носила в душе почти двадцать четыре часа. С тех пор как вчера утром разговаривала по телефону с доктором Сандерсом. Потому что физически не способна произнести слова. Они застряли у меня в горле, как одна из противных шелушинок от попкорна, которые царапают нёбо и вызывают слезы на глазах.
Я обыскиваю углы собственного мозга, подбирая нужные слова…
Пришли результаты моей биопсии. Ничего хорошего.
Количество опухолевых маркеров повысилось. Хочешь, пообедаем сегодня вместе?
Помнишь, как в прошлом феврале мы устроили вечеринку в честь того, что я три года живу без рака и уже больше не должна сдавать анализы крови раз в
Но я решаю обойтись жесткой холодной правдой. Потому что, как бы ни старался доктор смягчить удар своим «нужно сдать еще несколько анализов» и «давайте не паниковать, пока не поймем, с чем имеем дело», я знаю, что он имеет в виду ужасную, жуткую, ничего хорошего не предвещающую, очень скверную новость.
Я откашливаюсь.
– Знаешь, вчера звонил доктор Сандерс.
Я стою спиной к нему, но в комнате становится тихо, и я знаю, если обернусь и посмотрю, окажется, что ложка застыла на полпути между его ртом и миской, словно он ест сухой завтрак в кино и кто-то остановил картину, чтобы ответить на звонок или выйти в ванную.
– И? – спрашивает он наконец.
Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он опускает ложку в полупустую миску. Теперь он в замедленной съемке. А может, это я.
– Он вернулся, – говорю я как раз в тот момент, когда миска выскальзывает из его руки и водопад молока и «Фрут Лупс» каскадом льется по его ноге на пол.
– Дерьмо, – бурчит он, спрыгивая со стойки.
Я хватаю рулон бумажных полотенец с держателя и начинаю разматывать полотнища. Пока не получаю достаточно большой букет, чтобы промокнуть лужу. Потом нагибаюсь и принимаюсь за работу.
– Давай я, – говорит Джек, вставая на колени рядом со мной. Я вручаю ему бумажный ворох.
Мы атакуем лужу молча и отгоняем Бенни, когда тот пытается лакать сладкое молоко. Я вижу, что Джек пытается осознать только что услышанное. Скоро он упрекнет меня в том, что не сказала ему раньше. Как я могла держать это в себе целых двадцать четыре часа?
Потом спросит, что именно сказал доктор Сандерс. Дословно. И я расскажу ему так, словно передаю последние соседские сплетни.
Он сказал.
А потом я сказала.
А потом он сказал.
Но пока что Джек будет впитывать. Размышлять. Осознавать. Пока мы бок о бок делаем все, чтобы убрать эту большую абсурдную лужу.
Прежде чем уйти в ветлечебницу, Джек целует меня в щеку, сжимает плечо и заглядывает в глаза.
– Дейзи! Все будет хорошо.
Я киваю.
– Не забудь свой ланч, – напоминаю я, подавая ему пакет из оберточной бумаги, в который вчера вечером положила сандвич с тунцом, плитку гранолы и несколько маленьких морковок. Он выходит через кухонную дверь, а я отправляюсь готовиться к новому дню. Только слышу, как скрипнула сетчатая дверь, открываясь и закрываясь за ним.
Вот что он хотел сказать:
– Ты не умрешь.
Но я знаю, что не умру. Прошел всего год с последнего, чистого анализа крови, и я даже не чувствовала опухоли, которую нашли на маммограмме, когда ощупывали и проверяли левую грудь, так что они наверняка обнаружили ее достаточно рано, как в первый раз. Анализы, которые я сдам завтра, только подтвердят, что у меня рак груди. Снова. Но это не означает, что все будет хорошо.
Я не хочу снова проходить это. Терпеть операцию. Или химиотерапию. Или облучение. Не хочу, чтобы у меня отняли год жизни, пока я подвергаюсь всему этому. Знаю, что веду себя, как капризный ребенок: топаю ногами, сжимаю кулаки и крепко жмурюсь, одна против всего мира. Не хочу! Не хочу! Не хочу! Да, понимаю, что должна быть благодарна. Если рассуждать о раке, я еще легко отделалась. Поэтому и стыжусь честно признаться в самом большом страхе: не хочу снова терять волосы.