Когда Солнце было богом
Шрифт:
Благодаря Ботта Европа впервые собственными глазами увидела замечательные шедевры Ассирии.
В ноябре 1845 г. Лэйярд, стремясь добратья до Мосула, отправился на маленькой лодке вниз по Тигру. Совершенно неожиданно он встретился с серьезными трудностями. Дело в том, что в это время Двуречье захлестнула волна революции. Равнины охватил рыжий огонь пылающих деревень, а все дороги контролировали вооруженные до зубов повстанцы.
Месопотамия в тот период находилась под турецким владычеством. Незадолго до приезда Лэйярда султан назначил нового пату, или губернатора, по имени Керити-Оглу, типичного восточного деспота, можно сказать,
Методы правления Керити-Оглу были дикие. Сделавшись губернатором, кроме множества других податей, он ввел налог на зубы, причем с явной издевкой объявил, что деньги, полученные таким путем, пойдут на покупку новой челюсти, которую он сломал, питаясь «подлой пищей этой страны».
Однако этот налог явился лишь невинной прелюдией к тому, что наступило позднее. Паша начал безжалостно грабить охваченных ужасов арабов и туркмен. Во главе шайки головорезов он врывался в деревни, уничтожал все, что попадалось под руку, а дома приказывал для потехи жечь.
Однажды селения облетела радостная весть, что аллах покарал смертью жестокого тирана. Паша воспользовался случаем, чтобы затеять интригу в стиле буффонады, садизм которой в высшей степени отвечал его извращенному чувству юмора. В своем дворце Керити-Оглу инсценировал глубокий траур. На крыше развевались приспущенные флаги, из-за наглухо запертых ворот доносились завывания плакальщиц и евнухов. Несчастное население воспрянуло духом. В радостном возбуждении толпы людей собрались перед дворцом, чтобы лично убедиться в смерти губернатора. Улицы были запружены народом, жители Мосула выкрикивали с ликованием: «Слава аллаху, паша мертв!» Неожиданно ворота дворца распахнулись настежь и на площадь, размахивая саблями, вырвалась свора телохранителей паши. Раздавались стоны и вопли, падали срубленные людские головы, и кровь лилась ручьями по улицам города. После страшной резни Керити-Оглу конфисковал имущество и правых, и виновных под предлогом того, что жители Мосула нанесли тяжкое оскорбление его сану, распуская сплетни о смерти своего властелина. Преследования в конце концов переполнили чашу народного терпения. Арабские и туркменские племена взялись за оружие и начали отчаянную борьбу против деспота.
Но темное население было неспособно к организованному сопротивлению. Гнев и отчаяние выливались стихийно: повстанцы поджигали дома и целые деревушки, убивая не только солдат губернатора, но даже своих соплеменников, а порой совершая и грабительские нападения.
Сориентировавшись в обстановке, Лэйярд предпочел не раскрывать своих археологических планов. Для отвода глаз он купил крупнокалиберное ружье и всем говорил, что собирается поохотиться на диких кабанов. Затем он нанял верховую лошадь и двинулся в путь, направляясь к холму Нимруд. К концу дня Лэйярд оказался в небольшой арабской деревеньке, которая имела поистине плачевный вид. От строений остались лишь пепелища, а в воздухе пахло гарью.
Сквозь пролом в полуразрушенной стене он заметил слабый огонь гаснущего костра. Вокруг едва тлевших головешек сидела семья, погруженная в печальное молчание. Она состояла из араба в белой чалме и в длинном бурнусе, накинутом на плечи, трех изможденных женщин - их лица были скрыты чадрами - и целой кучи почти нагих детишек, жмущихся к линялым овчаркам.
Авад Абдаллах - так звали араба - был шейхом племени Эгеш. Деревню их недавно сожгли головорезы Керити-Оглу, а жители спрятались неподалеку в горах. Сидя у костра, Лэйярд по секрету сообщил Аваду о своих планах и попросил его о помощи. Получив щедрые подарки, араб той же ночью отправился в соседнюю деревню, чтобы завербовать рабочих для археологических раскопок на холме Нимруд.
Ожидая его возвращения, возбужденный Лэйярд почти всю ночь не сомкнул глаз. «Давно лелеемые надежды, - пишет он в дневнике,-теперь либо сбудутся, либо окажутся тщетными. Глазам моим представлялись волшебные видения подземных
На рассвете вернулся Авад, приведя с собой шестерых арабов, которые согласились за малую плату приступить к работе. Все немедленно отправились на холм и начали копать. Лэйярд дрожал от нетерпения и беспокойства. Но уже через несколько часов рабочие наткнулись на остатки могучих стен. Богатые алебастровые фризы и достойные восхищения барельефы не оставляли никакого сомнения в том, что на этом месте когда-то располагалась резиденция царя. Все здесь поражало не только своеобразием стиля, но и реалистической манерой передачи деталей и производило настолько сильное впечатление, что дела людей головокружительно отдаленных времен вдруг предстали перед Лэйярдом, словно отраженные в полированной зеркальной глади. На алебастровых плитах виднелись выпуклые изображения различных сцен: охоты и военных походов, придворной жизни и религиозных обрядов. Вот на колесницах, запряженных резвыми скакунами, что летят, словно крылатые демоны, стоят бородатые воины. Они натягивают большие луки и разят стрелами в панике бегущих солдат противника, колесницами и копытами боевых коней давят, топчут раненых и убитых врагов. В другом месте изображен штурм крепости, построенной на вершине отвесной скалы. Воины взбираются на скалу, а защитники крепости сбрасывают на них валуны, осыпают дождем стрел. Тут и там раненые солдаты срываются в пропасть. На следующем барельефе резец древнего скульптора запечатлел сцену охоты. Царь, летящий на колеснице, настиг могучего льва. Раненый зверь бешено ревет, катаясь в луже крови.
Каждая деталь этих барельефов выполнена с удивительной пластичностью и исключительно точно. Здесь легко можно разглядеть одежды, кольчуги, остроконечные шлемы, колесницы и упряжь, щедро украшенную богатым орнаментом. Скульптор вдохнул в эти камни жизнь, бурную, неудержимую. В ожесточенных сражениях, в отчаянных погонях, в яростном хаосе схваток и в охотничьем азарте проявились хищные, необузданные, горячие натуры царей, воинов и охотников.
Лэйярд смотрел и не верил своим глазам. Ошеломленный открытием, он нетерпеливо подгонял рабочих. Ему хотелось возможно скорее откопать стены дворца, чтобы добраться до всех тайн этой замечательной сокровищницы прошлого.
В самый разгар лихорадочных поисков неожиданно явился турецкий офицер во главе небольшого отряда солдат. Он вежливо поздоровался с Лэйярдом, осмотрелся вокруг, сделал какие-то замечания относительно поисков золота и, наконец, вручил приказ паши, запрещающий дальнейшие раскопки.
Для Лэйярда это было страшным ударом. Не теряя ни минуты, он оседлал коня и поскакал в Мосул, чтобы лично переговорить с пашой. Турецкий губернатор принял его до приторности вежливо и притворно сожалел, что отменить приказа не сможет:
– Неужели вы не знаете, что магометанское население возмущено осквернением могил правоверных, находящихся па холме?
Лэйярд был огорошен. Он не видел там ни одной могилы. Ничего не добившись, англичанин отправился назад и - о диво!
– на холме тут и там белели надгробные камни, которых до того не было и в помине. Они появились здесь словно по волшебству. Три дня Лэйярд бродил по холму, угнетенный, казалось бы, безнадежной ситуацией. Мечты его рушились, как карточный домик.
На третий день вынужденного безделья он разговорился с офицером, который привез ему запрещение паши.
– Клянусь вам, что еще совсем недавно я не видел здесь никаких могил… ума не приложу, откуда они взялись.
– Ох, эти могилы… и намучились же мы с ними…
– Намучились? Как это понять?
Офицер усмехнулся и прикусил губу. Затем, оглянувшись, пробормотал:
– Целых две ночи мы перевозили могильные плиты с кладбищ соседних деревень и устанавливали их на этом холме. Вас обвиняют в осквернении исламских могил, но если бы вы только знали, сколько могил правоверных разрушили мы, перетаскивая эти камни!