Когда рухнет плотина

Эдельман Николай

Куропаткин сразу же углядел забытую духовушку Басилевича.

– А!
– воскликнул он чуть ли не обрадованно.
– А говорили - нет оружия!

– Это игрушка, - пожал я плечами.
– Может, вам ещё столовые ножи сдать?

– Все равно, все равно, - замахала на меня руками Зинаида Петровна. Это для вас игрушка, а они не станут разбираться. Знаете, как сейчас расстреливают, - затрещала она на одном дыхании, с пулеметной скоростью, даже во двор не выводят. Прямо на лестничной площадке и в лифт скидывают.

– Тут как бы нет лифта, - не удержалась от реплики Ирина.

– Тем более, прямо

тут бросят. Вы жена Виталия, да? Давно приехали? Как вас угораздило, прямо в этот кошмар-то! А у Евгении-то Алексанны, из пятой квартиры, мужа убили. Увидели пэйджер и сразу же - "а, новый русский!" - и застрелили. Утром, почти у меня на глазах...

Мы все вместе понемногу дрейфовали в комнату, куда Люся уже увела Топорышкина. Он, как был в неимоверно грязных джинсах и в ботинках, плюхнулся в кресло, усадил её себе на колени и уткнулся лицом ей в грудь. Он снова разревелся, да так, что забыл даже гладить её по голому бедру, что возмещала она сама, осторожно поглаживая его по волосам и плечу с вытутаированным на нем знаком "инь и ян". Что она в нем нашла? На мой взгляд, не могло быть ничего гаже, чем его длиннющие патлы и коротенькая новомодная бородка, больше похожая на черный пластырь, облепивший подбородок. Но может, современным девушкам именно такие нравятся?

– Луиза!
– прикрикнул я на нее.
– Это что такое!

Она подняла на меня лицо - уже не ту маску затравленного существа, какую я видел вчера.

– Это же Топорышкин!
– сказала она.
– Да я ни одного его концерта не пропускала!

– Даже при том, что он пел? Этот экстремистский панк про коммунизм?

– При коммунизме, - вызывающе крикнула она, - никто геноцид не устраивал!

– Ага, а как чеченцев и крымских татар выселяли и прочие народы, слышала? Евреев всех собирались, которых Гитлер не добил, да слава богу, Виссарионыч-людоед подох вовремя!

– По-ослушайте!
– солидно заявил Куропаткин.
– Нас, хм-хм, учили вести цивилизованную дискуссию, и это - завоевание демократического общества, но сами вы, я вижу, придерживаетесь демократических убеждений, а позволяете себе, хм-хм, неоправданно резкие выпады. И при всем уважении к вашим убеждениям, хм-хм, мы видим, к чему приводит необузданная демократия, - он указал на подсвеченное пожарами ночное небо над городом, - а при генералиссимусе ничего подобного не могло произойти.

– Кому-кому, а не коммунистам обвинять других в геноциде!

– У тебя, Витя, поразительное свойство, - сказала Ирина, - всех мучить своими моралями, при том, что самого не назовешь образцом примерного поведения. И Люсеньку оставь в покое. А то вправду строгого отца разыгрываешь. Какое у тебя право её поучать?

Такое с ней бывало - проникнется самыми нежными чувствами к мнимой или подлинной сопернице и вместе с ней начинает меня третировать.

– Я все знаю!
– усмехнулся я.
– Вы с ней так нежненько спали в обнимочку..!

Ирка встала перед Люсей, загораживая её от меня.

– И что с того, что две испуганные, беззащитные женщины пытались чуть-чуть приласкать друг друга? Только такой испорченный, развращенный, как ты, человек, может увидеть в этом нечто предосудительное!

– Это ты-то испуганная и беззащитная, - покачал я головой.
– Наум, тащи бутылку!

Басилевич

откупорил рейнвейн, принес с кухни первые попавшиеся стаканы и чашки.

– О!
– одобрительно крякнул Куропаткин, давно забывший о поисках оружия.
– Это кстати!
– и не дожидаясь дополнительных приглашений, стал разливать вино по емкостям и передавать их своему комитету. Я оторвал руку Григория от луизиного бедра, впихнул в неё чашку с вином и зарычал на него:

– Пей, черт тебя подери! Говорил ведь тебе - не связывайся с подонками! Нонконформист хренов! Все вы такие, теоретики насилия, поклонники святого Адольфа! А как дело до настоящего насилия доходит, сразу лапки кверху и причитаете: "Я этого не хотел!"

– Я повеситься хотел, Виктор!
– проревел он и, схватив чашку, стал торопливо пить, давясь и захлебываясь.

– Нам, интеллигентным людям, не пристало исповедовать экстремистские теории, - снова заговорил я.
– Можешь воспевать насилие сколько хочешь, но когда оно начинается в реальности, лучше не путаться под ногами у профессионалов этого дела. Я надеюсь, тебе самому не досталось?

Топорышкин повернулся к Луизе, привлек её к себе и начал яростно обцеловывать её грудь; она только осторожно отводила его пальцы, тянущиеся к пуговицам на её рубашке.

– Да, я пьяный, сударыня, - бормотал он, давясь слезами, в промежутках между поцелуями.
– До этого я два года вообще ничего не пил, Виктор может подтвердить. Только травяной чай. Это была идея. Мы должны очиститься, изгонять из себя все ложное. Алкоголь - это зависимость. Нет, не алкогольная зависимость, а вообще. От жизни. От цивилизации. От шаблонов. Это связи, которые нам навязывают. Но теперь мы... Какие связи рвать? После этого... После этого... На моих глазах собака загрызла ребенка... Девочку лет семи. Их вывели во двор, натравили питбуля... Он ей оторвал руку, потом вцепился в горло... А её мать ползала у них в ногах, умоляла пощадить. Но её только били ногами в лицо... А мужа... мужа...
– и он завыл, лишаясь членораздельной речи.

– Господи!
– запричитала одна из теток.
– И как таких извергов зесля носит?!

– А что, собственно, случилось с молодым человеком?
– спросил Куропаткин, которого, казалось, топорышкинские рассказы нисколько не тронули, между тем как Луиза была совершенно белая - вероятно, вспомнила собственные переживания - и сама льнула к Григорию, а Ирка больно стиснула мою руку.

– Молодой человек занимался агитацией в пользу коммунистов и других экстремистских течений, - любезно объяснил я, с трудом сдерживая желание грязно выругаться, - а когда увидел своих - и ваших - друзей в действии, у него немного поехала крыша.

– Не преувеличивайте, не преувеличивайте, - начал укорять меня Куропаткин, по своему почину откупоривая следующую бутылку.
– Эксцессы, хм... совершаются как раз теми, на кого было направлено возмущение масс... и завербованными ими всякими отбросами общества - жульем, бродягами, асоциальными личностями... Вот в истории, рассказанной вашим другом - кто держит питбулей? Только эти, хм-хм... "новые русские". Простому человеку, обездоленному реформами, это не по карману.

– Это что же выходит, они сами себя бьют?
– спросил я с сарказмом.