Когда прольется кровь
Шрифт:
Кровь большинства тех, кто действительно не мог убежать, быстро впитывалась в землю. У ворот становилось свободней — но ненадолго. В Дабору тащился всякий, кто потерял здоровье и кого родственники выгнали из дома под чистое небо.
Магвер осмотрелся. Где-то здесь должен ожидать Острый.
Перекупщики расхваливали ячменные лепешки, глиняные свистульки, бусы. Две псины яростно ворчали друг на друга, готовые к нападению. По Тропе Арфанов прогуливались десятки людей.
— Я пришел.
Услышав этот голос, юноша быстро обернулся.
— Ты меня вызывал. — Он наклонил голову.
Магверу
— Идем отсюда, — сказал он, они медленно двинулись к ближайшему трактиру.
— Как ты узнал, что нужен мне?
— Я не знал, — покачал головой Острый. — Что случилось? Давай присядем где-нибудь для начала.
— Гвардия уже идет. Раньше, чем ожидали.
— Пора начинать работу.
Глаза Магвера заблестели.
— Я готов.
— Знаю.
— Но… — Магвер замялся. — У меня есть еще одно дело. И я не знаю, следует ли за него браться.
Они подошли к трактиру. Здесь, как обычно, было многолюдно и душно, но они отыскали стол немного в стороне. Трактирщик поставил перед ними кувшин пива и отошел, чтобы успокоить какого-то разбушевавшегося клиента.
— Трудно об этом говорить… — начал Магвер.
— Он твой друг. — Острый прикрыл лицо руками. — Ты обязан ему помочь.
— Он ничего не знает. — Магвер говорил тихо. — Последнее время мы редко виделись, я никогда не рассказывал ему о наших делах. И даже если он что-то открыл, то совсем немного. Его мысли — тени облаков, скользящие по листьям дуба…
— Когда огнем распалят ему кишки, то тень проявится во всей красе, Магвер, — покачал головой Острый. — Ты знаешь это не хуже меня. Под пыткой человек теряет разум и выкладывает все. Родам не уверен в своих силах, боится проявить слабость, он одинок. Тебе надо бояться во сто крат больше.
— Я ему верю.
— Твоя вера тут ни при чем.
— Знаю. И я готов. Но ведь ты знаешь, Острый, я не могу ткнуть его кинжалом.
— Знаю, — усмехнулся Острый.
Магвер смотрел на Шепчущего, на его изборожденное морщинами лицо, на крепкие жилистые руки и лежащий рядом баул, в котором всегда скрывалось множество таинственных предметов. Только он мог помочь.
— Знаю, — повторил Острый. — Дружок попросил у тебя смерти. И ты обязан ему ее дать. Ведь в ту минуту он предаст свои кости Земле, Матери Всесущего. Достойнее пасть в бою от руки более сильного противника. И счастлив тот, которого придавит деревом. Ольтомарцы считают благословенным каждого, кто к старости сохранит сына, дабы тот перерезал ему ножом горло. Тогда счастливы оба. Но и смерть от руки друга тоже благородна, ибо праведный человек не может умереть кое-как.
Магвер смотрел на Острого, широко раскрыв глаза.
Так происходило всегда, когда Шепчущие принимались поучать. На их лицах выступал румянец, в глазах появлялся блеск, пальцы хищно искривлялись, голос крепчал. Всегда. И каждый готов был слушать Шепчущих и день,
— Он просил убить его, значит, ты обязан это сделать. Но ты не ткнешь его ножом и не спалишь в доме. Я знаю, как это сделать. Воевода ни о чем не догадается. Мне нужна кровь Родама.
Гвардейцы вошли в Дабору шестерками, вышагивая в ритм ударов барабана. Их было семьдесят два. Давненько уже Город Ос, который даборцы именовали Гнездом, не присылал столько воинов.
Впереди шла эйенни, покровительница отряда. Невысокая черноволосая женщина с серым лицом и большими руками. От Шершней она отличалась только ростом и гербом на щите — эйенни всегда были родом из дворян.
За эйенни шагал Ведущий, молоденький — лет, может, двенадцати паренек. Дорону доводилось встречать и помоложе, но, увидев лицо мальчика, он вздрогнул. Ведущий почувствовал взгляд Дорона и обернулся, словно заметил его пустыми глазницами в толпе даборцев, однако ни на миг не перестал бить по висящему на поясе барабану, приплясывая при этом в навязанном себе же самому ритме.
Они шли шестерками, четко выдерживая отбиваемый ведущим ритм, нога в ногу, глядя вперед, будто позади у них не остались многие дни похода. Словно вокруг не было стада ротозеев, гневного ворчания, волнами пробегавшего по толпе, стиснутых кулаков мужчин. Они, конечно, чувствовали — ибо не могли не чувствовать — ненависть Даборы. Лица утомленных бойцов покрывали грязь и пыль, татуировка казалась поблекшей и стершейся военной раскраской. Но Дорон знал, что придет время — и гвардейцы натрут лица маслом, напрягут мускулы и тогда знаки Города Ос снова разгорятся в лучах солнца, и горе тем, кто выйдет драться против Шершней.
За отрядом следовали боевые псы с собачарами. Замыкала отряд группа рабов.
Гвардейцы шли через Дабору неприступные и непобедимые, внешне спокойные, но готовые в любой момент схватиться за топорища и начать кровавую пляску смерти.
Они явились за данью, наложенной на каждого жителя Даборы и всех Лесистых Гор, и приветствовали гвардейцев не крики радости, а гул ненависти, злой розблеск в глазах мужчин, проклятия, выкрикиваемые беззубыми ртами старух, плач детей. Барабанщик, как требовал обычай, всегда вел отряд прямо к крепости Пенге Афры.
Холм, на котором стояла крепость, круто обрывался к реке. Со стороны города еще в стародавние времена прокопали ров, вытащив уйму земли, щебня и песка, дробя и убирая камень. Теперь крепость на острове возвышалась над домами Даборы. Последний раз Горчем отстраивали после пожара почти полвека назад. Тогда прикончили множество рабов, отрубили им головы и уложили тела под бревнами вала. Кровь напоила дубовые клети и лучше всякого раствора скрепила землю и насыпь.
Мост к воротам Горчема шел серединой рва вдоль вала, поэтому идущие по нему люди долгое время находились в поле досягаемости стрел, которыми воины Пенге Афры могли осыпать сверху неприятеля. Помост сворачивал около ворот и резко обрывался. В крепость входили по разводному мосту, который опускали днем, а ночью снова поднимали.