Когда придет дождь
Шрифт:
До сих пор Гарри смотрел на снимок, но сейчас поворачивается ко мне.
– Пропал ее медальон. Айрис всегда его носила. Серебряный медальон в форме сердечка на серебряной цепочке. Видишь его на снимке? Медальон я ей подарил на первую годовщину свадьбы – двадцать второго июля шестьдесят второго года. С тех пор она носила его, не снимая. И вдруг исчез.
У него воспаленные, покрасневшие глаза.
– Вещи теряются. – Я стараюсь не ерзать на стуле.
Гарри качает головой:
– Нет, только не этот медальон. –
Его слова повисают в воздухе.
– Мне пора домой. – Я залпом допиваю чай. – Мама будет волноваться.
Гарри опускает платок.
– Хороший ты парень. О маме думаешь, – говорит он. – Ужасно терять человека, когда он так молод.
Он провожает меня до двери и сам ее открывает. Дождь прекратился. На улице сухо, темно и тихо. Я озираюсь по сторонам, ожидая увидеть Роба, подстерегающего неподалеку. Пусто.
– Спасибо за чай, – говорю старику.
Я иду по тротуару. Через несколько шагов оборачиваюсь. Гарри стоит, глядя мне вслед. После машет рукой и закрывает дверь.
Натянув капюшон, иду домой. Я постоянно озираюсь по сторонам, но Роба нигде не видно.
Глава 11
Мамы на диване нет. Нахожу ее в кухне на полу. С места, где я стою, виден лишь ее зад, покачивающийся над пятками.
– Мама, ты что…
Она меня не слышит. С маниакальным упорством трет линолеумный пол. Ее тело ритмично движется из стороны в сторону.
– Мама!
На этот раз она оборачивается. Волосы лезут ей в глаза. Она дует на них, пытаясь откинуть, но они снова мешают ей смотреть.
– Минутку, Карл. Мне нужно пол домыть.
Если бы она мыла пол! Она трет только один пятачок, снова и снова. Всхлипывает. Я боюсь, что опять расплачется, но она садится на корточки и тыльной стороной ладони убирает волосы с лица.
– Карл, где тебя носило весь вечер?
– Какая тебе разница?
– Какая мне разница? Ты спрашиваешь, какая разница? На всякий случай напоминаю: я твоя мать. Я должна знать, где ты. Если бы я знала, где ты был тогда, возможно… возможно…
Она не договаривает. Не может себя заставить.
– Роб был хорошим пловцом. Карл, что у вас произошло?
Оказавшись в воде, я сдавливаю ему шею. Мои локти работают как тиски, усиливая захват. Я подтягиваю локти к себе и вместе с ними его шею, все сильнее сжимая.
– Мам, я не помню. Я тебе уже говорил. Я почти ничего не помню про озеро.
– Зачем вы туда пошли?
– Если бы знал, я бы тебе давно сказал. Это понятно?
Я почти кричу. Меня захлестывает чувство вины. Я в смятении. До сих пор не верится, что я мог сотворить такое. Все это копилось во мне целый день и теперь выплескивается наружу.
Мама снова принимается скрести пол. По ее щекам катятся слезы.
– Сколько пол ни мой, его не вернешь.
Слова
Мамина ладонь упирается в пол. Голова опущена. Вид у нее совершенно сломленный. Я вдруг вспоминаю слова Гарри: «Потерять ребенка – страшнее для матери не придумаешь». Мне становится стыдно.
В шкафчике под раковиной нахожу вторую тряпку, беру ее и встаю рядом с мамой.
– Давай я тебе помогу.
Она трет злосчастный пятачок. Я мою пол вокруг. Опускаю тряпку в ведро, чтобы прополоскать, и вдруг слышу:
«Си, мы почти это сделали».
Голос, его голос. Рядом. Меня прошибает дрожь.
Оборачиваюсь. Кроме нас с мамой, на кухне никого.
Делаю несколько глубоких вдохов и продолжаю мыть пол. Я плохо отжимаю тряпку – вода так и струится из-под пальцев. Голос продолжает звучать: холодный, спокойный. От него у меня все леденеет.
«Но почти – это недостаточно».
Черт! Что-то щелкает в мозгу. Опять воспоминание, связанное с водой, вытекающей из-под пальцев… и с Робом. Пронеслось по задворкам сознания и исчезло.
Я встаю.
– Мам, по-моему, мы хорошо вымыли пол. Хочешь выпить?
Она садится на корточки, оглядывается.
– Кофе, – просит она. – Чашка черного кофе – то, что надо.
Воду, которой мы мыли пол, я выливаю в мойку. Грязный поток течет по моим рукам. Во рту снова появляется вкус гнилого ила. Я кашляю, боясь, как бы меня не вырвало.
Мама сидит за столом, рассеянно перекладывая буклеты из похоронного бюро. Я завариваю ей кофе, приношу и сажусь рядом.
– С каких пор ты пьешь кофе? – спрашиваю.
– Постыдился бы задавать матери наглые вопросы, – отрезает она, но почти улыбается. – С сегодняшнего дня. Теперь буду пить кофе. С пивом завязала.
Заставляю себя взглянуть ей в глаза. В правом глазу у нее лопнул сосудик. По белку тянется красная ниточка. Кожа под глазами припухла.
– Карл, я не шучу. Я столько всего делала не так. Столько наворотила. Я была дрянной матерью.
В ее глазах опять блестят слезы.
– Мама, не надо…
Мы сидим. Молчим.
– Надо бы в ванную сходить, – нарушает молчание она. – И тебе не мешает помыться. Совсем замарашкой стал. Пойдешь после меня.
– Хорошо, – отвечаю я, зная, что ни в какую ванну не полезу.
В голове сразу же вспыхивает жуткое: тело на дне ванны под слоем воды. Бледное, неподвижное, с волосами, торчащими во все стороны. Мертвое, но так и не умершее до конца.
Мама залпом допивает кофе. Потом идет в ванную. Шум воды меня снова пугает. Такое ощущение, словно по телу бегают тараканы.
Я тоже поднимаюсь, топаю к себе, залезаю в спальный мешок и сворачиваюсь клубочком, повернувшись спиной к темному пятну на потолке. Если засну или если мама зайдет и подумает, что я сплю, она не станет меня будить.