Когда падают листья...

Андреева Наталия

— Спасибо, господин!

Дарен лишь усмехнулся: какой он ей господин? Такой же деревенский парень, разве что грамоту сподобился выучить да меч с того конца держать.

Коричневая в яблоках кобылка, воспользовавшаяся остановкой и флегматично жующая траву, тряхнула темной гривой и без всяких возражений пошла дальше, высоко поднимая красивые ноги в черных "носочках".

За что Дарен любил свою лошадку-Шаргеш, так это за ее умеренный и незлой характер. Правда, бывало, она лягалась, но лишь тогда, когда ее пытались украсть или поранить. Всю войну с Корином прошла, зараза

коричневая — и хоть бы хны! Только и осталось на память, что маленький шрам на холке. Ездец оборвал себя: еще по окончании боев с соседней страной он пообещал себе, что без надобности не станет вспоминать войну. Она и так присутствовала почти в каждом его сне.

И Яромир… Смогла ли старуха-знахарка выходить его? Полгода прошло, а от него ни весточки. Не хочет связываться? Или все-таки…?

"Ну все. — зло оборвал собственные мысли войник. — Хватит!"

Он перевел взгляд на полную кружку и отправил в рот горсть ягод: хороши! — Дарен улыбнулся от довольства жизнью, что с ним случалось крайне редко. И даже жутко чесавшийся шрам на плече не мог испортить беспричинно хорошее настроение.

Наверное, увидь его сейчас кто-нибудь из земляков — точно бы не поверил, что загорелый и довольный жизнью ездец — уроженец с севера. Лишь черные прямые волосы, собранные в высокий "конский" хвост, да резковатые черты лица выдавали в Дарене того, кем он, по сути, и являлся.

Шаргеш, на пылинку остановившись, ткнулась мордой в испачканную руку путника.

— Ах ты касатка! — кобыла продолжала смотреть на хозяина, не двигаясь с места.

Дар, будучи в неприлично добродушном расположении духа, насыпал в ладонь горсть черники и с усмешкой пронаблюдал за тем, как Шаргеш теплыми губами слизнула угощение и прожевала, все так же смотря на ездеца.

Когда ладонь вместо ягод загребла пустоту, Дарен сокрушенно вздохнул — желудок напомнил о себе недовольным урчанием.

— Ну, что, будем сворачивать в весницу, Шар?

Кобыла ничего не ответила, и путник, приняв этот знак за молчаливое одобрение, направился к ближайшей дощечке, на которой корявым почерком было выведено: "Папрыгушки".

"Ну, попрыгушки, так попрыгушки, — решил Дарен и свернул с нелюдимого тракта. — попрыгаем, значит".

Весница оказалась маленькой, старой, на подобие тех, которые путник видел, проезжая через самые отдаленные уголки страны. Невысокие, давно не крашенные домики, покосившиеся заборчики, резные ставни — все это навевало грустные воспоминания о прошлом. Но Дарен был бы полным дураком, если бы силой не заставил себя прекратить сравнивать.

Вскоре после въезда за чисто символические ворота, прогнившие и черные, войник понял, откуда взялось название весницы: вся дорога представляла из себя сплошные кочки да ухабины.

Шаргеш "попрыгивать" не нравилось. Она смешно раздувала ноздри и то и дело дергала ногами так, будто к каждой подкове прилипло по мерзкому червю. Кобыла всем своим видом показывала, как ей здесь не нравится. Но переходить к активным действиям вроде протестного ржания не спешила.

Несколько детей в старых отцовских рубахах, латаных и спереди, и

сзади, пробежало мимо путника. Из-за количества грязи на маленьких личиках и отсутствия всякого различия в одежде Дарен не рискнул определить, кто это были — мальчики или девочки.

Кошки, беспрепятственно бегающие по дворам и тропинкам, смотрели на нежданного гостя неодобрительно: мол, чего приехал? А может, путнику просто так казалось, и серо-черно-рыжие представители кошачьего пола щурились просто так, от солнца.

Гостильня была под стать домикам: старенькая, одноэтажная, чуть покосившаяся на один бок. Наверняка пустая, как бирная бочка после десятка солдат. Путник спешился, отдал Шаргеш на попечение мальчика-конюшего, бросив в воздух три медька, и направился ко двери.

Но, вопреки его мнению, помещение если и не оказалось забитым под завязку, то свободных мест было маловато. Собственно, их всего было три: за стойкой рядом с пьяным в зюзю мужичком; около окна, где за столом расположилась кампания широкоплечих и мускулистых парней, да у дальней стены еще стоял столик, за которым скучал молодой человек примерно одного с Дареном возраста. Путник с пылинку подумал, поздоровался с хозяином, рьяно протирающим стойку, а затем направился к стене.

— Могу я присоединиться?

Мужчина поднял голову и широко улыбнулся:

— Конечно, можешь! — и тут же протянул руку для приветствия: — Карстер.

— Дарен. — коротко отозвался Дар, пожимая широкую ладонь нового знакомого и присаживаясь на стул. — Ты здесь живешь?

— Не-а, только сегодня утром приехал. Моя лошадка привязана здесь же, белая такая, с черной гривой. Может, видал?

Дарен отрицательно покачал головой.

Тут подошла женщина, видимо, жена хозяина. Возраст ее было определить трудно: можно было дать как сорок, так и все пятьдесят. На лице сверкали еще не замутненные глаза, волосы были убраны под платок, а улыбка выражала искреннюю приязнь к гостю. Что ж, грех брезговать таким гостеприимством!

— Будете кушать, господин…э-э, окт-велитель?

— Буду. — усмехнулся путник и нагло спросил: — А что есть?

— Жаркое из свинины, геркулес и бира.

— А бира свежая? — подозрительно уточнил Дарен.

— Свежее не бывает, — фыркнула женщина. — Плохого не держим. Ну так чего?

— Несите все!

Женщина кивнула, вытерла руки о передник, и без того давно не белый, и размеренным шагом ушла на кухню. Дарен проводил ее ленивым взглядом и снова переключился на своего собеседника. Тот похлебывал обильно пенящуюся биру, но заметив взгляд Дарена, снова улыбнулся и приподнял кружку:

— Пробуй, пробуй, не пожалеешь! Отменный напиток.

Молодой мужчина был одет как гонец, но, судя по вальяжности его действий, вести были несрочные. Достаточно короткая шорса* была затянута на поясе простой паклевой веревкой на странный диковинный узел. Кругловатое лицо с ехидно прищуренными глазами, тонкие губы, нос с едва заметной горбинкой — в общем-то это все, что можно было заметить с первого взгляда в сотрапезнике Дарена. Однако самого путника настораживало что-то еще, никак не связанное с внешностью.