Когда мы состаримся
Шрифт:
В конце концов порешили не трогать скрывающегося там, в еле видной дали, среди выдр и волков, беглеца, одичалого отщепенца человеческого рода, раз уж сам он никого не обижает, не трогает. На том и успокоились.
Все даже среди бела дня обходили этот подозрительный стог. Что же это за смельчак, который не боялся туда наведываться и ночью?
Чьи шаги оглашали топкие мшистые просторы, когда месяц, окружённый предвещавшим дождь туманным ореолом, струил свой серебристый свет, придавая окрестностям жуткий, призрачный вид, и топь заволакивалась мглистой пеленой испарений; когда
Одинокий всадник пробирается по топкому бездорожью.
Конь его проваливается по брюхо, след копыт тотчас затягивается тиной; единственные вехи — стебли тростника, заломленные по пути отсюда.
Смышлёный конь зорко их примечает, раздувая ноздри, нюхом помогая себе не заблудиться в беспорядочно переломанной чаще. Но вот кончился тростник, впереди — торфяник с его перепутанной, переплётшейся травянистой растительностью, не сохранившей никаких прошлых следов. Тут острое зрение помогает сообразительному животному. Ловко выбирает оно островки твёрдой почвы, перескакивая с кочки на кочку. Меж ними зеленеет трава, даже с жёлтыми цветами, но конь знает, чует, у него есть опыт: это — обманчивый, тонкий покров, под ним — жадная глубь, заполненная болотной жижей торфяная выработка; шаг — и она поглотит ступившего на мшистую мураву. Миновав торфяник, конь дальше идёт своей опасной, угадываемой болотной тропой.
А что же всадник?
А он спит себе.
Спит прямо в седле, пока лошадь петляет по этому богом проклятому месту: слева — погибель, справа — погибель, внизу — разверстая могила, кругом — ночная пелена. Спит всадник, клонясь корпусом взад-вперёд, поматывая головой. То вдруг подымет её, наподобие седока в повозке при сильном толчке, то, дремля, опустит опять. И однако же, крепко сидит в седле, будто влитой. Спит лишь его голова, руки-ноги бодрствуют. Ноги упёрлись в стремена; одна рука сжимает поводья, другая — двуствольное ружьё с курками на взводе.
Смуглое лицо его в лунном свете кажется ещё смуглее, длинные курчавые волосы спутанными завитками выбиваются из-под шляпы. Орлиный нос, чёрные усы и борода в свой черёд выдают цыганское происхождение. На нём заношенный синий доломан с накидными шнурами-петлями, кое-как застёгнутый вкривь и вкось. Поверх доломана — прихваченный поясом бараний тулуп с порядочной дырой: зацепился где-то и вырвал кусок.
Сладко спит верховой; по таким делам и местам, видно, ездил, что отдыхать было некстати и некогда. Но теперь он дома, теперь ни души кругом, можно спокойно приклонить голову — на шею лошадиную.
И конь будто чувствует, что хозяин спит: старается лишний раз не тряхнуть, даже тучи липнущих кусачих мошек отгоняет. Знает, что иначе разбудит седока, а в том нет пока нужды.
В тёмном низкорослом ивняке кружащиеся огоньки встречают коня. Со стебелька
Конь, однако, всхрапывает при виде этих огоньков, хотя не раз их видел, знаком с их повадками. Знает, что их влекут, притягивают к себе живые существа, вослед которым они устремляются, порхая, неотступно маяча вокруг, словно желая сбить, увлечь прочь с верного пути.
Вот уже над головами всадника и его коня зароились эти светящиеся ночные мотыльки; один прицепился к шляпе и с ней, качаясь, поплыл дальше.
Лошадь фырканьем встречает этот рой, и он рассыпается перед ней. Но всадник от фырканья просыпается, озираясь на провожатых-светлячков. Один спархивает с его шляпы на поднявшуюся поправить её руку. Всадник даёт коню шпоры, чтобы отвязаться побыстрей от тучи этих дразнящих, донимающих кобольдов.
На повороте стайка призрачных могильных огоньков разделяется, главную её часть относит в сторону, но несколько всё упорствуют, не отстают, как бдительные дозорные не упуская из виду, то опережая, то сопровождая верхового.
Тот натягивает поводья, сдерживая коня, и принимается считать порхающие вокруг огоньки.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Как, уже семь? Позавчера седьмого ещё не было.
За ивняком налетает холодный порыв ветра с открывшейся равнины, и огоньки отступают в темноту, там продолжая свой призрачный танец. Что за странное увеселение?.. Кто знает.
Верховой засыпает опять.
Таинственный стог приблизился между тем настолько, что можно, кажется, выйти к нему напрямую. Конь, однако, не сделал этого, а описал полукружье, оказавшись перед круглым водяным окном. На берегу этого озерка, отделявшего его от стога, он остановился и несколько раз вскинул голову, будя седока.
Тот открыл глаза, слез, расседлал лошадь и, сняв с неё уздечку, слегка ударил ладонью по спине.
Лошадь вошла в озерко, погрузясь сразу по шею, и поплыла на другой берег.
Почему не посуху? Зачем вплавь, по воде?
Спешившийся всадник присел тем временем в ракитнике на корточки, осмотрел кремни, курки, проверил, есть ли порох на полке, и осторожно прилёг, наблюдая.
Конь был выслан вперёд на разведку.
Выбравшись на берег, он тряхнул гривой, подобрал хвост и навострил уши. Ноздри его раздувались, глаза блестели. Медленно, бесшумно сделал он несколько шагов, опустив голову до самой земли, как берущий след охотничий пёс, приостанавливаясь и прислушиваясь.
На южной, противолежащей деревне стороне стога было проделано отверстие, прикрытое дверкой из ивовых прутьев, замаскированной камышом под цвет сена. Снаружи её совершенно нельзя было различить, даже у стоящего рядом не возникло бы никаких подозрений.
Приблизясь к двери, жеребец устремил на неё пристальный взгляд. Чёлка упала ему на лоб, и было похоже, будто он нахмурился. А вот поднял верхнюю губу, обнажив дёсны и зубы, словно готовый куснуть. В дырке виднелась щель: внутри кто-то был!