Когда горит вода
Шрифт:
Роман вздохнул. Говоря по совести, он бы и сейчас с удовольствием напился, и именно «в зюзю». После «змеиных» водок, от которых осталась муть в голове и спазмы в пищеводе, ужасно хотелось опрокинуть стопку холодной «Московской». А за ней вторую, третью – и так до тех пор, пока все происходящее не станет казаться дурным сном. Тогда можно обвешаться взрывчаткой и с криком «банзай» врываться в пещеру.
Стукнули легкие двери. Кто-то вошел в дом. Роман по шагам понял: Ти.
Он закрыл глаза, решив притвориться, что крепко спит. Вдруг девушке что-то нужно взять в своей комнате? Не стоит ее смущать.
Ти вошла, бесшумно раздвинув
Ти не двигалась, но и не уходила. Что за притча?
«Может, – подумал Роман, – она целится в меня из снайперской винтовки?»
Но подумал несерьезно. Его шестое чувство даже не шевельнулось.
Зато ворохнулось нечто другое, чему виной был этот волнующий запах.
Роман из-под руки посмотрел на Ти.
Она неподвижно стояла в изножье кровати и смотрела на него. На ее круглом личике застыло странное выражение. Как будто она чего-то очень хотела, но не знала, как свое хотение осуществить.
– Чего тебе, Ти? – негромко спросил Роман по-русски, отнимая от лица руку.
Она вздрогнула, уставилась на него мерцающими глазами.
– Parlez-vu franсe? – вдруг спросила она.
Говорила по-французски она ужасно, но грассировала, как истинная парижанка.
– Oui, – кивнул Роман, заинтригованный.
Будет занятно, если внучка сейчас начнет разоблачать деда. Иначе к чему эта таинственность?
Ти шагнула ближе, глаза ее разгорались.
На всякий случай Роман подтянул колени, оперся на локоть.
Что это у нее рука за спиной?
– Permets-moi aimer vous? [1] – жарко прошептала Ти.
Роман опешил. Нет, он, конечно, знал, что бывает неотразим. Но для этого нужен, как минимум, костюм от Версаче, столик на двоих, шампанское, свечи, атмосфера роскоши и неги… Ну, или скажем, размеченное квадратами сукно, легкая небритость, расстегнутый ворот сорочки, возбуждение, азарт, когда он в выигрыше и единолично царит за рулеткой. Но здесь, в этой лагерной обстановке, в мятой джинсе, перемазанной окопным черноземом, нелепо длинный на чужой куцей кровати – кому он такой нужен?
1
Разрешите мне любить вас? – непр., фр.
«Разве что девушка хочет заработать немного донгов на шпильки? – подумал Роман. – Но это как-то непедагогично. Или я что-то не так разобрал? Может, она имеет в виду любовь интернациональную?»
Пока он думал, Ти стянула с себя брючки, под которыми оказались белые трусики с трогательными рюшками вдоль резинок. Крепкие бедра цвета топленого молока круто выдавались вперед, под тонкой тканью трусиков ясно обозначился темный бугорок.
Роман понял, что разобрал он все правильно. Томная вибрация прокатилась внизу его живота. Слова, которыми он хотел остановить Ти, застряли в глотке. Взгляд неотступно притягивался белой полоской ткани с темным бугорком посередине. Сколько он видел таких бугорков? Сотни. Кажется, давно пора привыкнуть. А вот поди ж ты, каждый раз, как первый.
– Permets-moi? – повторила Ти, подойдя вплотную к постели.
– Pas question [2] … –
Она встала круглыми коленками на кровать, медленно оглядела лежащего Романа. Зрачки ее были расширены, язык дважды прошелся по верхней губе.
Пока Роман раздумывал, что бы такого ей сказать, и одновременно ловил звуки, идущие извне – где-то поблизости бродил дедушка Чой, – Ти перешагнула одной коленкой через него, уселась ему на ноги и принялась сосредоточенно расстегивать его брюки. Действовала она до того уверенно, что Роман, уставший за этот день, как-то сомлел и, к своему стыду, не смог оказать должного сопротивления.
2
И речи быть не может… – фр.
Более того, его рука сама собой вдруг потянулась вперед и взяла девушку за теплое, налитое бедро. И вторая, чуть помедлив, двинулась за ней, и полезла глубже, в горячее и влажное…
Ти простонала в ответ и рывком стащила с него брюки вместе с трусами. Поскольку он уже был готов, то она, коротким извивом освободившись от трусиков, с маху насадилась на него. Немного подвигалась взад-вперед, обвыкаясь с размером, и затем плавно заходила вверх-вниз, слегка раскачиваясь и поводя искаженным сладкой мукой лицом. Глаза ее были полузакрыты, нижняя губа закушена, дыхание стало отрывистым и хриплым.
Роман смирно лежал под ней, наблюдая, как черный чубчик то опускается, то поднимается над его животом. Это зрелище всегда его забавляло и никогда не надоедало. Так бы смотреть и смотреть, ощущая, как молодое и сильное тело бьется на тебе в пароксизме любви, близясь к пику наслаждения.
У Ти сквозь сжатые губы начали прорываться громкие мычания. Она раскачивалась все сильнее, сдавливая Романа крепкими бедрами, и при каждом оседании вниз издавала протяжный стон. Учитывая особенности местной архитектуры, их могли услышать с улицы. И сделать нелицеприятные выводы относительно чистоты намерений гостя, чего Роману очень не хотелось.
Поэтому он привлек девушку к себе и губами зажал ей рот. Это помогло, но лишь отчасти. Стоны сделались тише, зато Ти начала двигаться активнее. Кроватка заходила ходуном, пол под ней гнулся, казалось весь домишко сейчас развалится.
Роман плюнул на предосторожности и «завелся» сам, помогая своей темпераментной партнерше руками и всем телом…
Оргазм накрыл их обоих одновременно. Ти вдруг забилась, как в припадке, и с бешеной силой впилась тонкими пальчиками в грудь Романа. Ее лицо исказила судорога, она содрогалась всем телом, принимая его извержения. Затем ноги ее свело судорогой, она глубоко вздохнула и со стоном выгнулась назад.
Роман, придерживая ее за талию, вынырнул из наваждения и навострил слух.
Черт знает что! А если дед услышал? Эти стоны, одинаковые по всему миру, и сотрясения стен расшифровать нетрудно. И как потом смотреть в глаза старому партизану?
Да и с внучкой не совсем того… Не очень здорово то есть получилось.
Во-первых, с моральной точки зрения. Он старше, мог бы проявить больше ответственности. Она, правда, тоже не дитя, и сексуальный опыт у нее вполне приличный. Но все же – нехорошо. Только вошел в дом, и уже давай примерять на себя все, что в нем имеется. Нехорошо.