Когда боги спят
Шрифт:
Подсаживать таких людей — святое дело.
Теперь сидел в кресле, похожем на пилотское, в генеральской форме, большой, красивый и не по-прокурорски добродушный. Однако заметив мрачное состояние Зубатого, сам насупился, вздохнул озабоченно.
— Пока ничего конкретного сказать не могу, проверяем, держу на контроле.
— Кстати, твои следователи опечатали комнату сына, — вспомнил Зубатый. — Но так никто больше не приходил.
— Такого быть не может! — Савчук схватил телефонную трубку. — Я давал задание!..
— Не может, но есть. Только
— Погодите, — бесцеремонно оборвал бывший истребитель. — Сейчас выясним…
Порядки в прокуратуре были военные, через полминуты на пороге стоял следователь — располневшая, какая-то домашне-уютная женщина. И по тому, как Савчук делал разнос, а она оправдывалась, Зубатый понял, что никакой проверки обстоятельств смерти сына и никакого прокурорского контроля давно нет. Все уже забыто или почти забыто, поскольку у каждого следователя в производстве сразу несколько дел, более срочных и важных, чем простая проверка обстоятельств суицида.
Он не почувствовал обиды или разочарования, внутренне давно согласившись, что даже самые скрупулезные исследования причин гибели Саши ничего нового не дадут и не откроют. После встречи с кликушей на Серебряной улице Зубатый исподволь и непроизвольно начинал верить, что все это действительно наказание. И теперь надо беречься, чтоб не отсекли вторую руку…
Беспомощный и невнятный лепет следователя неожиданно закончился вполне ясным выводом, зацепившим внимание Зубатого.
— Остается темное пятно с Кукшинской. Пришел ответ на один запрос, из Тулы. Ижевск, Кинешма и Москва молчат.
— Пошлите повторные запросы, от моего имени. Я подпишу.
— Хорошо, сделаю…
— Что на Кукшинскую по Туле? — недовольно спросил Савчук.
Следователь покосилась на Зубатого.
— Да практически ничего. Ее второй муж, Засекин, отбывает наказание за ограбление, пять лет строгого режима. Кукшинская умудрилась продать его квартиру, но законность сделки никто не оспаривал.
— Она что, была замужем? — не вытерпел Зубатый.
— Дочку от первого брака сдала в дом ребенка, — охотно объяснила следователь. — От второго брака детей нет. Хотя кто знает…
— Ладно, — ворчливо сказал Савчук. — Сегодня же посмотрите комнату Александра. Письма, дневники, фотографии… Разумеется, с вашего позволения, Анатолий Алексеевич.
Зубатый ожидал нечто подобное от этой девицы, но сейчас вдруг понял, что впускать в дом никого нельзя: там находилось слишком много сора, который не выносят из избы, и надо самому разгребать эти конюшни.
— Позволения не будет, — заявил он. — Екатерина Викторовна немного успокоилась, а тут опять начнется… Раньше надо было думать!
— И то верно, — согласился Савчук.
— Сам вскрою комнату и посмотрю, — пообещал Зубатый. — Только я не с этим пришел.
Прокурор взглядом выпроводил следователя.
— Рад помочь, выкладывайте, Анатолий Алексеевич.
Он начал рассказывать о вчерашней встрече с Кремниным, но едва упомянул о мнимых могилах на кладбище психбольницы
— Два года подряд проверяли анонимки, — чуть ли не зевнул он. — Ничего серьезного, врачи друг друга подсиживают, истории болезни прячут…
— И что? Вскрывали могилы?
— Для эксгумации нужны веские основания. Например, уголовное дело.
Зубатый неожиданно понял, что ему просто опять отказывают, к чему он не привык и что происходит это давно — с тех пор, как снял с себя полномочия: в глаза говорят одно, обещают все решить, помочь, но абсолютно ничего не делают. Тон и поведение прокурора, которого он за уши вытащил на это место (специально ездил в Генеральную прокуратуру), Зубатого не возмущали, он не ждал какой-то благодарности и особого отношения; его обескуражило спокойствие и полное отсутствие желания разобраться в этом деле. И к совести взывать бессмысленно…
А еще полтора месяца назад Савчук бы сам подпрыгивал и свою армию законников на морозе строил…
— Запрос члена Совета Федерации — основание для полной проверки? — почти добродушно напомнил о своем положении Зубатый. — Или, например, распоряжение Генерального прокурора?
Савчук мгновенно оценил обстановку и попытался откатиться назад.
— Анатолий Алексеевич! Ну зачем же так? Сами все решим, проверим, — и точно, как пройдоха Шишкин, положил перед Зубатым бумагу и ручку. — Напишите короткое письмо с просьбой разобраться. А дату не ставьте…
— Сам разберешься, по собственной инициативе, — он встал и бросил папку с историями болезни на стол прокурора. — Это тебе для затравки.
Видно было, Савчук еще терпит его, но балансирует на грани.
— Одного не понимаю, зачем это вам? — хохотнул он невесело. — Ладно бы, в избирательную кампанию… Нет, мы все проверим, но в чем ваш интерес?
Зубатый намеревался рассказать ему о юродивом старце и вообще рассчитывал на душевный разговор, как бывало не раз на охоте, у костра, однако бывший истребитель оказался недостойным посвящения в такие личные тайны.
— Дураков жалко, — серьезно проговорил Зубатый и ушел, не подав руки.
Поведение прокурора он расценил однозначно и сразу же вычеркнул его из круга близких, которым доверял. Он предполагал, что подобное обязательно случиться, как только лишится власти, и заранее мысленно отсортировал тех, кто его предаст, однако Савчук не входил в это число, и потому Зубатый испытывал глухое разочарование. Он пытался успокоить себя, внушить, что все нормально, идет проверка на вшивость, и чем скорее отсеются случайные люди, тем будет надежнее этот круг. Так ведь уже было, когда в девяностом году его неожиданно и беспричинно сняли с должности председателя исполкома закрытого города-спутника, известного под названием Химкомбинат, и на несколько месяцев он оказался безработным. В то время рядом осталась Снегурка, Марусь и еще два-три человека, несмотря ни на что сохранивших дружеские отношения.