Кодекс звезды
Шрифт:
— Во-во. Енто самое слово, сказал доктор, ему не требуется. Покой, сказал, и ещё раз покой.
Что-то стало проясняться. Говорю решительно:
— Возвращаемся в дом!
— Так ещё только полчаса прошло, — слабо сопротивляется Василий.
— Возвращаемся, говорю!
Крупская выглядела слегка удивлённой, но я поспешил заговорить первым:
— Надежда Константиновна, мне надо с вами переговорить.
Недоумённо пожала плечами, но возражать не стала.
— Пройдёмте…
Привела меня в небольшую комнатку,
— Располагайтесь, Николай Иванович. Здесь нам никто не помешает. Можете задавать ваши вопросы.
— Надежда Константиновна, — говорю мягко, но с нажимом, — я не хочу вас пугать, или, упаси бог, угрожать вам, но от того, насколько честными будут теперь ваши ответы, зависит, поверьте, многое, в том числе и для вас.
Опустила голову, ждёт вопросов.
— Ответьте честно, приступ у Владимира Ильича был не настолько серьёзен, чтобы объявлять о каком-то ударе?
Вскинулась, хотела что-то возразить, но пересеклась со мной взглядом и поникла. Молчит.
— Надежда Константиновна, поверьте, я не причиню вам вреда хотя бы по той причине, что этого не одобрит Владимир Ильич. Если вам трудно это произнести, просто кивните, если я прав.
Кивок получился короткий, но отчётливый.
Облегчённо вздыхаю. Теперь картина с «ударом» Ленина мне совершенно ясна. Говорю, с трудом сдерживая радость:
— Я не буду спрашивать у вас, под давлением вы это сделали или без него. Не суть. Не буду также спрашивать, кто и как уговаривал врачей поставить более серьёзный диагноз: врачи в этом всяко не виноваты. Ответьте вот на что: лекарства, которые прописаны Ильичу, долго продержат его в состоянии апатии?
— Это может занять ещё около месяца, — голос еле слышен, приходится напрягать слух. — Врачи говорят, что курс должен быть пройден полностью. Иначе они не ручаются за последствия. — Надежда Константиновна подняла на меня мокрые от слёз глаза. — Поверьте, я только хотела, чтобы Володя остался от всего этого в стороне. Ему действительно было очень плохо. Он давно уже серьёзно болен.
— Я знаю, Надежда Константиновна. Обещаю, что этот разговор сохраню в тайне. Пусть всё идёт своим чередом. Я имею в виду начатое лечение. Но в работу мы начнём вводить Ильича уже с сегодняшнего дня – это не обсуждается!
Надежда Константиновна кивнула, сделала она это как-то обречённо.
При въезде в Москву сразу назвал водителю адрес больницы, где лежал Шеф. Так сложилось, что до сих пор никому из нас навестить его не удалось. Вернее, Васич забегал, когда «брал Москву», но Шеф был ещё без сознания. Машу похоронили на Новодевичьем кладбище без нашего участия, и, понятно, без участия Шефа в день закрытия съезда Советов. Депутаты пожелали лично проводить в последний путь своего погибшего лидера. Похороны из дела семейного превратились в политический акт. И нам пришлось с этим смириться.
Шеф лежал в отдельной палате, возле которой был выставлен круглосуточный пост. У меня проверили документы, попросили сдать оружие, и лишь после этого впустили в палату. Шеф лежал на кровати, до
— Привет, болящий!
Его глаза сверлили мне мозг. Не отвести взгляд стоило больших усилий.
— Ты был у неё?
Я растерялся, не зная, что ответить, коря себя за то, что не догадался спросить, знает он о смерти Маши или нет?
Шеф понял причину моего смятения и уточнил:
— Ты на кладбище был?
— Нет. Просто не успел. С самолёта сразу в «Горки», потом сюда, даже в гостиницу не заехал. Но завтра, обещаю, я там побываю.
Шеф прикрыл глаза. Теперь я мог разглядеть его получше. Господи, сколько же у него в волосах прибыло седины!
Шеф лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и я, чтобы хоть что-то делать, стал рассказывать ему о поездке в «Горки». Слышал ли он меня? Примерно посередине рассказа он меня перебил:
— Почему это случилось?
— Что случилось? — не сразу понял я. Потом допёр: – Ты о Маше?
Он чуть заметно повёл головой.
— Первая пуля. Ещё до того, как ты прикрыл её. Снайпер. Он был основным исполнителем. Остальные лишь отвлекали внимание. Потому он успел попасть в тебя ещё дважды. Потом вас прикрыли. В это время Маша была уже мертва.
Шеф дёрнулся. Из его груди вырвалось сдавленное рыдание. Я беспомощно оглянулся, хотел позвать на помощь, но этого не потребовалось. Вбежали врач и сестра – подглядывали за нами, что ли? — стали хлопотать возле тела. Мне приказали: «Уходите!» и стали отодвигать к выходу. У порога я вспомнил, что ничего не сказал о дочери и крикнул:
— За Аню не беспокойся, она здорова, о ней заботятся!
Потом меня вытолкали за дверь.
На следующий день с утра был в «Горках». Ленин подготовил перечень вопросов, ответы на которые хотел бы знать завтра. «Я так быстро не успею» – запротестовал я. «Сколько вам надо времени?» – раздражённо спросил Ильич. «Дня три, не меньше». Ленин сокрушённо вздохнул: «Что с вами поделаешь! Но и не больше!» Мне кажется, что он не осознавал того факта, что мне надо мотаться в Питер и обратно. После «Горок» заехал на кладбище, положил цветы на Машину могилу. Потом поехал в больницу навестить Шефа, но к нему меня не пустили, сказали, что после моего вчерашнего визита больному стало хуже.
— Значит, ты считаешь, что Ильича никто силком в «Горках» не удерживал? — спросил Сталин, когда я явился к нему с докладом о поездке в Москву.
— Нет, — твёрдо ответил я. Слово, данное Крупской, надо было держать. — Может слегка сгустили краски с диагнозом, но постельный режим Владимиру Ильичу был показан точно!
— Хорошо! — сказал Сталин.
Я положил перед ним составленный Лениным вопросник, и предупредил, что ответ нужен не позднее чем через два дня.
— Хорошо, — ещё раз повторил Сталин, — к твоему отлёту ответы будут готовы.