Кодекс экстремала

Дышев Андрей Михайлович

Я перевел дух и посмотрел на Анну, чтобы убедиться: она понимает меня.

– У них иные масштабы мышления! Они мыслят как политики, они смотрят на мир глазами орлов, парящих высоко в небесах. Для них преступление – это социальное, политическое и еще черт знает какое явление, а не трупик с продырявленной грудью, валяющийся где-нибудь в подъезде. Отсюда такое отношение к нам с тобой. Мы засоряем красивую игру ферзей и королей пешечной возней. Валера готовится к значительному событию, из-за которого жертвует «Евгением Онегиным» и ложей, соседствующей с президентской.

ФСБ делает заключительный ход и ставит мат. «Е-два, е-четыре» – прочие ходы и жертвы, которые подготовили эту победу, не принимаются во внимание, ибо умаляют значение завершающего хода.

Я замолчал и, когда наступила тишина, понял, как громко, долго и банально говорил.

Анна смяла в руке билеты, кинула бумажный шарик в пепельницу и поднесла к нему зажженную спичку.

Глава 55

– Еще раз, – сказала Анна. – Первые три цифры.

Она сидела перед экраном компьютера, возила перед носом индифферентного Варфоломея «мышью» и искала по электронному справочнику адрес банка по номеру счета, который я ей диктовал. Это был тот самый счет, на который хакерами переводились деньги с Барсучьей поляны.

– Триста десять, – диктовал я, – пятнадцать… семьдесят четыре…

– Индекс?

– «Р» два ноля ВБС.

– Есть, – ответила Анна. – Кажется, ухватила. «Москва. Восточный филиал «Униксоцбанка». Улица Саранская, дом тридцать, корпус четыре». – Она повернулась ко мне вместе с черным офисным креслом. – Ты счастлив?

– Я удовлетворен.

– Как? Уже? А разве твое уязвленное самолюбие не требует припереть Лешика к стенке?

Я пожал плечами.

– Собственно, уже нет. Перегорело.

– Да брось ты! – не поверила Анна. – А у меня как раз разыгрался аппетит. Сейчас я позвоню на работу, договорюсь о машине.

– Мне кажется, что нам с тобой будет достаточно лишь понаблюдать за кульминацией со стороны.

– Или изнутри. В общем, там будет видно. Как говорил кто-то из великих, главное – ввязаться в драку. Это будет наш с тобой дембельский аккорд, как говорят в армии.

– За этот аккорд Нефедов потом со мной водку пить не будет.

– А чем мы ему навредим? Кто может запретить нам гулять по улицам?

– Никто, – ответил я и посмотрел в окно. Шел дождь. Улица блестела мокрым асфальтом. Над сливными решетками набухали комки желтой пены. На всех машинах качались стеклоочистители. Пешеходы, распустив зонтики, прыгали через лужи, как лягушки по кочкам.

– А я люблю осень, – сказала Анна и, глядя в окно, прижалась к моему плечу. – Когда за окном идет вот такой дождь, дома с любимым человеком становится очень уютно. Жизнь как бы сужается до размеров этого самого уюта, и ее смыслом становятся эти стены, теплая тишина, скрипучий паркет, запах кофе, музыка. И на душе от этого так спокойно…

– Послушай, – тихо сказал я, целуя Анну в висок. – Никуда мы не поедем. Мы зашторим окно, сварим кофе, включим музыку и несколько дней не будем отсюда выходить.

– Поедем, – ответила Анна. – И поставим точку. Иначе нам никогда не начать новой жизни.

* * *

Наверное,

лучшее качество водителей служебных машин, не считая мастерского вождения, – это умение вести себя так, чтобы пассажиры забывали о твоем существовании. Водителя «РАФа», в котором мы ехали на улицу Саранская, можно было бы принять за глухонемого, если бы он в точности не выполнял приказов Анны. Звали его, кажется, Василий, работал он в той же фирме, что и Анна, и, думаю, его особенно ценили за умение молчать.

Четвертый корпус тридцатого дома со скромной вывеской «Униксоцбанк» водитель нашел быстро, но Анна в целях конспирации велела Василию сделать еще несколько кругов по ближайшим кварталам, а затем припарковаться недалеко от центрального входа.

Было четверть седьмого. Как и накануне, безостановочно шел моросящий дождь, серые низкие тучи обложили небо, и оттого было сумрачно. У входа в банк, упаковавшись с головой в черный плащ, напоминающий рясу, стоял охранник. Сквозь опущенные жалюзи из окон первого и второго этажей едва пробивался свет. Довольно часто прохожие, взглянув на вывеску с обменным курсом валют, открывали тяжелую дверь банка с темным стеклом и заходили внутрь. В этот час, в такую погоду и с непримечательным обменным курсом посетителей было бы намного меньше, если бы не воскресный день, когда все банки и обменные пункты обычно закрыты.

Мы следили за входом из-за шторок. От дыхания запотевало стекло, и его время от времени приходилось протирать рукавом плаща. Анна пользовалась платком.

Умница-водитель, не оборачиваясь, спросил:

– Я пока не нужен?

– Пока нет, – ответила Анна.

– Пойду покурю.

Он вышел, протер лобовое стекло тряпкой, поправил стеклоочистители и, прикуривая, стал прогуливаться по тротуару.

Половина седьмого. Анна устала подглядывать, откинулась на спинку, вытянула ноги и, казалось, задремала. В сумраке я не видел ее глаз. Минувшей ночью мы почти не спали. Когда человек не высыпается, ему быстро надоедает жизнь.

Рядом с банком по-прежнему ничего интересного не происходило. С шумом наезжая на лужу, мимо проносились машины. Ни одна из них даже не притормозила.

Кажется, мы приехали не туда. Ворованные счета, может быть, и стекались на этот адрес, но Милосердова и его компанию скорее всего следовало искать в офисах возглавляемых им партии или общественного комитета. Я все никак не мог решиться сказать об этом вслух. Храбрости хватило лишь на предложение:

– Через пятнадцать минут уезжаем.

– Через полчаса, – поправила Анна.

– Почему через полчаса?

– В семь банк закроется.

Хорошо, что Анна не стала меня упрекать. Я дышал на стекло и рисовал на нем профиль Анны. Разноцветные отблески неоновой рекламы заполнили портрет причудливыми красками. Художник-авангардист Виртуозов рисовал, должно быть, что-то подобное. Вот только Татьяну Васильеву он изобразил такой, какая она была на самом деле. Может быть, потому, что Татьяна была слишком земной.

Кто-то склонился у лобового стекла, постучал в него и махнул рукой.