Кодекс чести

Шхиян Сергей

Понимая всё это, я пытался уберечь ее от сплетен, для чего намерено демонстрировал невинность наших отношений. Однако вместо того, чтобы подыграть мне, она смотрела на меня сияющими глазами и почти не скрывала своих нежных чувств.

Умная, наблюдательная губернаторша тут же въехала в суть проблемы, но, относясь к Елизавете Генриховне с материнской заботой, попыталась отрегулировать наши с ней отношения так, чтобы о них никто не узнал. Я с ней был полностью согласен и даже не обиделся за неприятный разговор, который затеяла со мной графиня.

Общими усилиями нам удалось немного притушить кипящие в груди миледи страсти и сохранить видимость приличия. Елизавета

Генриховна выслушала мои доводы, согласилась с ними, однако этой же ночью пришла ко мне, почти не таясь. Я вынужден был ей прямо сказать, что очень привязан к жене и меньше всего хотел бы участвовать в любовном скандале.

Говорить на такие темы с влюбленными женщинами и подловато, и жестоко, да и бесполезно. Лиза обиделась, разрыдалась, мне пришлось долго ее успокаивать, и всё кончилось тем, чем обычно кончаются любовные ссоры: жаркими объятиями и бурными ласками. Однако мои доводы ее немного остудили, и наши дневные отношения сделались более ровными и цивильными.

Загадывать, что будет, когда придет время уезжать, я не рисковал. Мне было жалко эту пылкую молодую красавицу, которой ни ее аглицкий муж, ни я, русский любовник, были по разным причинам не пара. Таким женщинам пристало носить короны, иметь кучу фаворитов, а не прятаться по провинциям, где их по-настоящему некому оценить.

Любовное приключение и редкие врачебные визиты к сановным больным заняли мой досуг, и про скуку я позабыл. Пращур, наконец, объяснился с Чичериной и просил ее руки у губернаторской четы. Получив формальное согласие, он был на седьмом небе от счастья и собирался по прибытии в полк просить отставку, чтобы полностью посвятить себя тихим супружеским радостям.

Между тем назревала проблема с Лизиной камеристкой Лидией Петровной. Ревнивая женщина совсем затравила сценами свою хозяйку. Напрямую меня это не касалось. Я старался с Лидией Петровной не сталкиваться. Ночевала камеристка в общей людской и о ночных выходках хозяйки могла только догадываться.

Однако характер наших с Лизой отношений был для нее ясен с самого начала, и она испытывала ко мне жгучую ненависть, видимо переходящую и на госпожу. Что могло придти в голову женщине такого темперамента, я не представлял. Мой совет миледи дать камеристке вольную пока ни к чему хорошему не привел. Получив от госпожи документ, она впала в страшное неистовство, разодрала его в клочья и пригрозила покончить жизнь самоубийством. Елизавета Генриховна пасовала перед служанкой и трусила прибегнуть к радикальным методам.

Однако внезапно всё разрешилось странным образом: камеристка исчезла. Миледи облегченно вздохнула и никому, кроме меня, об этом не сказала. Когда же кто-то из губернаторского окружения поинтересовался, почему не видно Лидии Петровны, не моргнув глазом, соврала, что отпустила ее навестить больного отца.

Подозревать, что Лиза замочила служанку и закопала в парке, я не стал, и вскоре выбросил эту историю из головы, не предполагая, что в будущем судьба снова сведет меня с этой странной, если не сказать, страшной женщиной.

Две недели ожидания, в конце концов, прошли. Генерал получил депеши из Петербурга.

Увы, я потерял это время совершенно напрасно. Ничего утешительного или хотя бы информативного высокопоставленные друзья не сообщили. Всё, что они смогли узнать, было так же неопределенно, как и то, что я узнал здесь. Судьбой Али занимался сам император и его особо доверенные придворные, не входившие в круги старой знати.

В письмах просматривались скрытые намеки, подтверждающие наши предположения, что всё как-то связано с происхождением жены,

но всё подавалось в очень завуалированной форме. Никто из друзей губернатора не осмеливался доверить бумаге то, что, может быть, и знал. Мне осталось одно — ехать и разбираться на месте.

В ознаменовании нашего отъезда был устроен прощальный вечер, не хуже и не лучше всех подобных вечеров. Было много выпито и съедено, сказано теплых слов и дано заверение в вечной дружбе и памяти.

Расставание с миледи было тяжелым, она заревела мне всю подушку и клялась помнить меня весь свой век. Я тоже успел к ней привязаться, потому старался быть предельно нежным и внимательным, хотя мысли мои были уже в другом месте. Лиза то успокаивалась, то порывалась ехать за мной, я убеждал ее этого не делать, напоминая обещание, данное мужу, сохранить за будущим (как она надеялась) сыном кресло пэра в палате лордов и богатые наследственные владения.

Последнюю ночь мы с Елизаветой Генриховной провели вместе. Как ни был я озабочен предстоящими перипетиями, но оттолкнуть женщину, жаждущую внимания, не мог.

Уводят милых корабли, Уводит их дорога белая. И вопль стоит вдоль всей земли: «Мой милый, что тебе я сделала?».

Миледи Вудхарс мне ничего плохого не сделала, напротив, она облегчила ожидание и как-то отвлекла от грустных мыслей, но душой я к ней не прикипел и, расставаясь, не рвал себе душу. Если немного перефразировать поэта Н. Асеева, то получится точная картина моего к ней отношения.

Слышишь, вона заныл опять. Ты глумишься, а мне не совестно. Можно с каждою женщиной спать, Но не каждая встанет в бессоннице.

Прощание с губернаторской четой было сердечным и трогательным. Мы крепко троекратно расцеловались, как будущие родственники, и Сергей Ильич вручил мне несколько рекомендательных писем к своим друзьям. На этом мы и расстались.

Глава девятая

Отъезд был намечен на ранее утро. Однако еще с вечера всё пошло наперекосяк. Первой неожиданностью был отказ волхва Костюкова ехать вместе с нами. Это было тем более неожиданно, что его (вымышленное) имя уже было вписано в подорожную грамоту. Я попытался добиться вразумительных объяснений, но Илья Ефимович начал крутить и темнить, что было, по крайней мере, обидно, учитывая наши хорошие отношения. В конце концов, он полупризнался, что ему кем-то было запрещено ехать вместе со мной.

По предыдущим нашим с ним разговорам выходило, что для возвращения в двадцатый век мне нужно было заручиться помощью каких-то влиятельных в астральных и колдовских сферах лиц. Однако ничего конкретного об этих персонах Костюков не сообщал. Как только я начинал выспрашивать его предметно, он тут же переводил разговор на другую тему. Об интересующих меня вещах удавалось поговорить только вскользь, между прочим.

Почему-то Костюков не хотел или не мог связать меня напрямую с этими таинственными, не знаю, как и сказать: людьми или личностями. Пока я надеялся на его участие и помощь, можно было не очень вникать в запутанные подробности мистических игр, но когда он отказался ехать, я попадал в сложное положение. Теперь мне нужно было самому искать милости неведомых доброжелателей и обходить неизвестные капканы.