Код Онегина
Шрифт:
IV
Лева Белкин быстро-быстро собирал свои вещи. Жуть, как они уже успели обрасти вещами, а бежали ведь безо всего. Лева и Саше сказал, чтобы тот поторопился.
– Куда ты?!
– Не нравится мне этот Фаддеев. Надо переменить квартиру. Вообще надо иметь несколько квартир. Большинство животных имеет их несколько. Так безопаснее.
Саша вздохнул, но подчинился. Ему и самому Фаддеев не нравился, и квартира не нравилась тоже. Они снова переоделись, – расставшись с Фаддеевым, они зашли на вещевой рынок и купили себе новую одежду, – а старую сложили в пакет,
V
– Мы вам очень признательны, – сказал Геккерн.
– Родина не забудет вашего подвига, – сказал Дантес.
Геккерн посмотрел на Дантеса неодобрительно: он терпеть не мог, когда его молодой напарник начинал стебаться при исполнении. А Дантес считал, что можно немножко и пошутить. Жить-то Фаддееву оставалось не более часу. Он умрет, отравившись контрафактным коньяком, так установит судмедэкспертиза. Позаботившись о Фаддееве, они ушли. Не было никакой необходимости срочно ставить засаду у посольства Камеруна. Засады с самого начала операции были у посольств и консульств всех стран, даже Белоруссии.
VI
Хозяйка пришла. Рука ее была на перевязи. Лицо ее было бледное и опухшее, глаза мутные.
– Намылились, – сказала она. – Свалить хотели.
– Чем вы, собственно, недовольны? – вежливо спросил Лева. – Вам заплачено. Как раз до сегодняшнего вечера. У нас закончилась командировка, и мы уезжаем домой, в Новосибирск.
– Котам нельзя! – сказала баба. – С котами нельзя!
Саша хотел сказать бабе, что он о ней думает, но Лева остановил его и сказал, что он заплатит за кота дополнительно. Хозяйка взяла у Левы деньги, но не успокаивалась:
– Накурили, насорили, нагадили… А убирать кто будет? Пушкин?
– Пушкин, – кивнул Лева. Он знал Сашину фамилию. Но хозяйка не знала ее и не поняла Левиной шутки, а продолжала ворчать. Все время, пока Саша ходил с веником по квартире и четырехэтажно матерился про себя, хозяйка ходила за ним по пятам и что-то вякала про Пушкина, который за всеми убирать должен, кто гадют. Саша терпел: нельзя было ввязываться ни в какие конфликты. Он только спросил бабу презрительно:
– Да ты Пушкина-то читала?
– А ты думаешь, я всегда под забором валялась? Конечно читала. В школе.
– Ну и что? Он тебе нравится?
– Кобель, – сказала хозяйка. – Но няньку старую любил. Она пьющая была, а он все равно любил, стихи ей писал. – Хозяйка отняла у Саши веник и сама стала подметать быстро и ловко, бормоча себе под нос: «Ты жива еще, моя старушка; жив и я, привет тебе, привет…»
– Да, хорошие стихи, – сказал Саша.
– А то! – сказала хозяйка. – Мне еще нравятся про парус, только я их позабыла.
– Парус, – проговорил Лева, взиравший на них обоих с любопытством, – порвали парус – каюсь, каюсь, каюсь… Эти?
– Да не помню я, – сказала хозяйка.
– Это разве Пушкин написал? – удивился Саша. – Я всегда думал, что Митяев.
Лева всплеснул руками и, ничего не
– Твой товарищ какой-то чудной, – сказала Саше хозяйка.
– Ничего не чудной. Он профессор. Кандидат это… этологических наук
Распрощавшись с хозяйкой – она помогла усадить Черномырдина в сумку, угостив его кусочком колбасы, – Саша и Лева отправились на Павелецкий вокзал. Они были осторожны: они не поехали от метро «Бауманская», они в метро вообще не ездили, потому что подозревали, что там их могут караулить, а дошли до «Павелецкой» пешком, они не пошли на Ленинградский или Киевский вокзал, потому что оттуда можно уехать в западном направлении и, стало быть, там их тоже могли караулить; они не выбрали Ярославский или Казанский, поскольку те были слишком близко к опасному Ленинградскому; они выбрали Павелецкий, ибо оттуда ни в какое порядочное место уехать было нельзя. Там они нашли самую старую и подслепую бабку, сдававшую комнаты. Денег у них оставалось все меньше и меньше.
Квартира, куда привела их бабка, оказалась не возле Павелецкого вокзала, а опять-таки близ Курского, на улице Бауманской; по-видимому, все обитатели этой улицы жили тем, что сдавали комнаты. Как беглецы ни петляли, а все упирались в Курский вокзал; из литературы известно, что это обычно заканчивается очень плохо. Саша и Лева не читали этой литературы, но все равно были испуганы и недовольны тем, что новая нора оказалась всего в двух кварталах от старой. Но ничего другого бабка им предложить в данный момент не могла или не хотела. Делать было нечего. Они стали обживать новую нору. Эта нора была относительно чистая и даже с двумя кроватями. Они поели и растянулись на кроватях. Можно сказать, что они блаженствовали – примерно в такой же степени, в какой мог бы блаженствовать человек, который, убегая от разъяренного льва, ухитрился влезть на дерево, одиноко растущее посреди саванны, и наблюдающий оттуда, как лев ревет и раздирает ствол когтями.
– Дай-ка твою рукопись, – сказал Лева спустя некоторое время.
В этой квартире журналов с кроссвордами не было, а купить их Лева не удосужился. Саша передал ему несколько листков рукописи, остальные стал разглядывать сам. Лева все время говорил «твоя рукопись»; Саша предпочел бы, чтоб Лева называл ее «нашей», но, с другой стороны, Лева и вправду не имел к этой рукописи никакого отношения.
– Никакая это не десятая глава «Евгения Онегина»… Я просмотрел все слова, начинающиеся с заглавных букв, – сказал Лева, – и не вижу среди них ни «Онегина», ни «Евгения»… «Татьяны», кстати, тоже.
– Ну, она же замуж вышла. Тут все так неразборчиво!
– Разве что вот это…
– Где?
– «Оставив нашего повесу»… Повеса – это, возможно, Евгений Онегин и есть. Что-то мне такое смутно помнится со школы. Да, он был повесой.
– Вообще-то они и не должны найти в этих стихах упоминание Евгения Онегина. В тех разрозненных строках, которые принято считать десятой главой, Пушкин об Онегине даже не заикался…
– Почему? – спросил Мелкий.