Код Майя: 2012
Шрифт:
— Когда мы обсуждали ваше путешествие с нами, — внимательно глядя на него, проговорил де Агилар, — мы не упомянули вашу семью и то, как оно на ней скажется. У вас есть жена, которая горюет о вашем отсутствии?
— У меня нет жены.
— У такого одаренного человека и нет жены? В это трудно поверить. Значит, любовница или что-нибудь похлеще?
Он слишком близко подошел к истине, и Оуэн покраснел. С ним это редко происходило и было зрелищем, на которое стоило посмотреть. Так и сейчас алая краска залила его шею и лицо.
— У меня нет любовницы и нет желания ее заводить, — сдержанно ответил он. — Я надеюсь,
«Что бы ты ни делал, не ввязывайся в дуэль, если только это не состязание ума. Старайся, чтобы твои оскорбления были достаточно завуалированы для тех, кого ты собираешься обидеть, это единственный способ, который позволит тебе остаться в живых». Так говорил его наставник по фехтованию. Оуэн мысленно перед ним извинился.
Он понял, что должен как можно скорее уйти. Его охватила такая ярость, что пальцы обрели какую-то противоестественную ловкость, он сумел развязать узел, который удерживал его в сидячем положении, и занялся последними петельками.
— Прошу меня простить за то, что оскорбил вас, — мирно проговорил де Агилар. — Вы исключительно редкое явление, аристократ и благородный человек в настоящем смысле этого слова. Мне приходила в голову такая мысль, но я не был до конца уверен. Поэтому сегодня вечером я не стану присылать к вам в каюту Доминика. Уверен, он будет очень рад.
— Вне всякого сомнения, как и тот, к кому он отправится вместо меня. Вы, возможно? Или это место отдано первому помощнику, чье плечо я вправлял вчера? Вам следует знать, что, как врач, я посоветовал Хуану-Крузу в течение полумесяца избегать тяжелой физической нагрузки. Приношу свои извинения, если это доставляет неудобства.
Если не считать мелкого происшествия с такелажем, выбившим ему плечо, Хуан-Круз был весьма умелым моряком. И самым уродливым человеком на борту корабля, и предположение, что его может связывать с капитаном нечто подобное, являлось оскорблением. Оуэн сожалел о своих словах во всех отношениях. Он стоял, глядя на де Агилара, и его отчаянно трясло, он не сомневался, что сейчас умрет, но так же твердо знал, что ничто на свете не заставит его взять назад свои слова.
Он так разозлился, что не сразу поднял голову и понял, что вместо ответа де Агилар громко расхохотался.
— Я сказал что-то смешное?
— Нет… да. Очевидно… Да.
Тыльной стороной ладони капитан вытер свои необыкновенно красивые серые глаза, потом достал из рукава льняной платок и высморкал изящный нос.
— Тяжелая физическая нагрузка? Господи, напомните мне, чтобы я никогда не пытался вас оскорбить. Уверен, что Хуан-Круз постарается избегать тяжелой физической нагрузки, если вы сказали ему, что это необходимо, а если нет, я буду совершенно в
— Я бы предпочел, чтобы они считали меня человеком, который старается делать все, что в его силах, и далек от идеала в изучении медицины.
Против воли его голос прозвучал холодно, и капитан пожал плечами.
— Слишком поздно. Полезно знать правду о положении, в котором ты оказался, и получать от этого удовольствие. А еще лучше быть уверенным в том, что тебе не угрожает нежеланное внимание. На моем корабле такое не делается. Я стал причиной ваших страхов и приношу свои извинения, но я считаю, что необходимо говорить о подобных вещах вслух. Если в конце нашего путешествия Доминик лишится невинности, это произойдет по его собственной воле или не произойдет вовсе. Мне хотелось бы, чтобы вы это понимали.
С этими словами де Агилар дружелюбно кивнул, отодвинулся от леера и пошел прочь.
Оуэн снова сел. Он еще долго оставался на палубе, наблюдая за тем, как тихо опускается солнце, целуя море, а потом поднялся и ушел в свою каюту.
Вечером он поел в одиночестве и плохо спал. На следующий день он расстался с чулками и крепкими ботинками и вышел на палубу босиком. Никто ничего ему не сказал, к полудню он обнаружил, что чувствует себя значительно увереннее, а когда спустились сумерки, понял, что может прогуливаться по кораблю с такой же легкостью, как по набережной реки Кем.
Седрик Оуэн разбил губу на ходящей вверх-вниз палубе к почувствовал привкус теплой крови, приправленной морской солью.
Ведро для отходов сорвалось с крючка, и вонь испражнений и мочи наполнила его каюту, а потом шторм ударил в корпус корабля, и все вокруг напиталось водой, холодом, запахом морских водорослей и резким, безжалостным воздухом.
Он проснулся, задыхаясь, и поднес руку ко рту, но не обнаружил крови и не почувствовал боли. «Аврора» мягко покачивалась на волнах, как и в тот момент, когда он уснул. Ночь была наполнена сладкими ароматами мирного океана, а вовсе не мерзкой вонью, которая ему приснилась. Голубой живой камень, деливший с ним постель, слегка откатился в сторону, когда корабль покачнулся, и снова вернулся к нему, замерев около его бока — теплое присутствие в теплую ночь. Оуэн ощущал его, точно спящую рядом любовницу, но камень хотел ему что-то сказать, что-то срочное, и потому нарушил его ночной сон.
«Этому камню нужна ваша смерть?»
Голос Нострадамуса зазвучал у него в ушах в тот момент, когда он вскочил и начал одеваться. Его пальцы в темноте нащупали пуговицы, заправили рубашку в панталоны, чтобы он мог выглядеть как настоящий джентльмен. Он давно перестал носить куртку, но оставил рубашку, хотя ткань стала жесткой от морской соли и натирала кожу под мышками и на запястьях.
Он зевнул, поморщился и вышел в бездонную черную ночь, озаренную светом звезд, имен которых он не знал, и круглолицей луной, проливавшей свое сияние на спокойное море.