Код Маннергейма
Шрифт:
— Хватит ли у нас керосина, чтобы долететь до Кронштадта? — спросил я.
Встревоженный Рейли ответил:
— Не знаю, может быть. Горючего осталось минут на десять полета.
Он судорожно вцепился в рычаги управления и подавленно молчал, пока наш аэроплан, сжигая последние капли топлива, старательно пытался доставить нас к острову. Я думал о том, что если нам суждено благополучно сесть, то необходимо задержать Рейли и передать его офицерам контрразведки, видимо, давно мечтающим о встрече с этим шпионом.
В тот момент, когда мы уже ясно видели
Когда, ударившись колесами о землю, аэроплан подпрыгнул и покатился по траве, Рейли быстро отстегнул страховочные ремни и прыгнул вниз. Неуправляемый биплан прокатился по плацу и зацепил крылом одно из растущих на краю деревьев. Раздался треск лопнувшей обшивки и хруст ломающейся рамы. Когда я, спустя несколько минут, смог самостоятельно выбраться из-под обломков самолета, Рейли успел скрыться.
Дальнейшие поиски в Петербурге ни к чему не привели — он бесследно исчез. В товариществе «Крылья», где он служил одним из директоров, сообщили, что вместе с Рейли из кассы пропали сто тысяч рублей, собранных по подписке на устройство группового перелета Петербург — Москва.
Невыясненным также осталось, каким образом этот разыскиваемый со времени падения Порт-Артура британский шпион мог так уверенно жить в столице империи под собственным именем. А для меня, видимо, навсегда останется загадкой — действительно ли Рейли обладал неким древним папирусом, раскрывающим тайны хранимой мной реликвии, или же его слова в поднебесье только попытка ловкого блефа в поисках выхода из безнадежной ситуации.
Неделю спустя, после завершения военной игры в Генеральном штабе, я вернулся в Варшаву.
Этот город всегда был равнодушен к судьбам своих жителей. Безумный морок царя Петра, навеянный гнилыми испарениями финских болот, он с одинаковым безразличием встречал их первый, младенческий, крик и провожал в последний путь. Но они, его временные обитатели, находили для себя разные поводы любить этого каменного монстра со свинцовым взглядом из-под гранитных век — ведь он — место их единственной, неповторимой жизни, которую никогда не прожить вновь.
Принадлежность к Петербургу создавала ощущение… не то чтобы избранности, но некоторой уникальности, добавляя маленький грузик на чашу весов самоуважения. Из этого странного чувства рождалось особое отношение ко всему петербургскому — к Эрмитажу, Пушкину, белым ночам и даже — к городским телевизионным новостям.
Петербургские выпуски смотрели внимательно и пристрастно. Не только «информзависимые» — те, для кого постоянное поглощение новой информации превратилось в манию, не только одинокие пенсионеры, компенсирующие телевизионным суррогатом недостаток событий в оскудевшей собственной жизни.
Смотрели и те, кто вполне четко осознавал — почти все, о чем рассказывают новости,
Вряд ли такие мысли занимали Маргариту Оганесян, ведущего редактора «Новостей». Скорее, ее мучил комплекс «кошачьей безысходности», вытекающий из закона Мэрфи: как только кошка уютно устроилась у вас на коленях, вам нужно срочно куда-то идти — к примеру, в ванную.
«Кошачий комплекс» проявлялся в те моменты, когда Марго, улучив свободную минуту, выбиралась из-за опостылевшего компьютера на лестничную площадку, чтобы покурить, прихлебывая давно остывший, невкусный растворимый кофе. Ей никогда не удавалось сделать это без помех…
Она прикурила сигарету и, разглядывая в окно мокрую улицу, подумала о том, как сейчас хорошо в маленьком домике в далекой псковской деревне… Изредка, выпросив дополнительный выходной у Шаховцева, ей удавалось туда выбираться. Ни тебе дурацких новостей, ни крикливых журналистов, а она — просто мама и жена — эти женские роли ей нравились больше всего на свете.
Но так уж вышло, что кормилец в семье — она, безмерно уставшая женщина «за сорок», у которой больной муж с не состоявшейся литературной судьбой и двое детей-школьников. И только ее приличная редакторская зарплата позволяла семье сносно существовать.
Конечно же, и в этот раз спокойно выкурить сигарету ей не дали!..
Внизу, на третьем, «новостийном», этаже раздался высокий голос ее подруги и помощницы — крохотной и всегда, несмотря на возраст — они ровесницы, — взволнованной, как милновский поросенок Пятачок, Лялечки Крикуновой. Не видя Маргариту, расчетливо укрывшуюся за выступом широкого лестничного пролета, она взывала ко всем проходящим:
— Где Оганесян? Кто-нибудь видел Марго Оганесян?..
Естественно, нашлись доброхоты, которые подсказали.
Марго вспомнила единственную известную ей, родившейся и всю жизнь прожившей в Петербурге, фразу на армянском языке, которую она слышала, когда ее в раннем детстве возили в Армению к дальним родственникам: «Инч э патахэл? — Что случилось?» Так к маленькой Марго, опрометью носившейся по старинному дому, строго обращался величественный седой старик, все время неподвижно сидящий в кресле с высокой прямой спинкой.
«И что там случилось, господи…» — раздраженно подумала она, одним глотком допивая кофе. Быстрыми, судорожными затяжками Марго докуривала сигарету, пока Крикунова возмущенно рассказывала ей, как капризничающий корреспондент Петя Петров — волоокий брюнет, старательно опекавший юных журналистов и любивший невзначай намекнуть на своеобразие своих сексуальных пристрастий, — намерен сорвать выход в прямой эфир с «флая».
До выпуска оставалось тридцать минут.
Лялечка уже тащила ее за руку в аппаратную «флая». Передвижная телевизионная станция, приобретенная петербургской дирекцией канала «Федерация», позволяла выходить в прямой эфир с места события.