Код Маннергейма
Шрифт:
— В чем дело, Илья? Вы уже сколько времени находитесь в Выборге? Почему до сих пор не готовы? — Шеф выскочил в коридор, и оттуда донеслись темпераментные эпитеты, которыми Шаховцев пытался расшевелить Искрометова.
Кто-то поставил рядом с клавиатурой кружку кофе. Анна, пытаясь найти точное слово, глотнула обжигающую горечь и невнятно промычала слова благодарности. Она негромко прочитала только что законченную фразу. Из-за этой особенности работы журналистов с текстами редакционную комнату всегда наполняло разноголосое гудение. На неподготовленных посетителей вид двух десятков исступленно уставившихся
— Не предавайтесь прекрасным мечтаниям, Троицкая, — дописывайте скорее! — Вернувшийся Шаховцев пристроился рядом и начал читать готовую часть сюжета.
Его отвлекла монтажер Надежда Пикова. Высокая, уже утратившая стройность, но еще сохранившая гордую и независимую осанку, под стать своему характеру, она походила на состарившуюся Анну Ахматову. Пикова являлась настоящей бабушкой ленинградского телевидения — пришла на студию еще в начале 60-х годов. Она славилась прямым и темпераментным нравом. Рассказывали, что в пылу творческих споров при монтаже программ Пикова не только высказывала «творцам» (как полупрезрительно называли журналистов технические и административные работники), что думала об их способностях, но и, обладая недюжинной силой, особо бестолковым или скандальным могла вполне по-мужски дать в ухо. Сейчас силы уже не те, но она по-прежнему пристально интересовалась всеми внутренними делами редакции и с удовольствием опекала совсем юных, только что пришедших на работу корреспондентов, считая своим долгом участвовать в профессиональном воспитании будущих «звезд» петербургского телевизионного эфира.
При тотальной борьбе с курением могла позволить себе дымить в монтажной аппаратной. Вот и сейчас вышла в редакционную комнату с сигаретой, стряхивая пепел в сложенную ковшиком ладонь.
— Мы не успеем собрать сюжет Троицкой к эфиру. Воскобойников наснимал почти две кассеты — сорок минут исходника, — непререкаемым тоном заявила она.
Шаховцев, утративший нынешней беспокойной ночью лоск и вальяжность — даже аккуратно остриженные короткие волосы, окаймлявшие его элегантную лысину, были взъерошены и торчали в разные стороны, — поспешил пресечь пораженческие настроения:
— Вместо того чтобы говорить всякие глупости, Пикова, идите лучше выбирайте куски для монтажа. Мы все успеем. Если, конечно, вы по своей дурацкой привычке не станете бесконечно перематывать исходники туда-сюда. И прекратите здесь курить!
Прерывая разгоравшийся скандал — Пикова уже набрала в легкие воздуха, чтобы достойно ответить, — Анна обратилась к шефу:
— Я закончила.
Забыв о ссоре, Шаховцев склонился к монитору. Прочитав последнюю фразу, он поморщился:
— Финал никуда не годится — нужно переписать. Пустите меня к компьютеру. — Он потихоньку подталкивал ее, пытаясь добраться до клавиатуры. Вращающийся табурет на роликах предательски заскользил в сторону, но Анна крепко вцепилась в край стола:
— Почему не годится? Здесь каждое слово — правда!
— Ах, господи, и за что мне это все? Ну, нет же сейчас времени на дискуссии, ну сделай это для меня, маленький, я прошу. — Шаховцев «включил» мужское обаяние, задействовав бархатистые мурлыкающие интонации. Чувствуя ее заведенность, он
В любой другой день Анна непременно растаяла бы и безропотно подчинилась. В любой другой, но не в этот. Она молчала, упорно вцепившись пальцами в стол. Терпение Шаховцева сегодня не было беспредельным:
— Что за детский сад, Троицкая? До выпуска — Десять минут. Я вам как начальник службы информации заявляю — в «Новостях» не будет слезливой истории о нашем пострадавшем операторе. Тем более я не позволю дать в эфир ваши безответственные оценки деятельности спецслужб. Я, слава богу, еще в здравом уме пребываю.
На этот раз он решительно откатил ее стул, добрался-таки до клавиатуры и принялся торопливо удалять куски текста. Анна вскочила, чуть не опрокинув при этом скромную практикантку — студентку журфака, тихо сидевшую в углу. Та испуганно пискнула — на ее лице читалось огромное желание немедленно залезть под стол. Анна, до настоящего момента ни разу не смевшая перечить шефу, рванула его за плечо, разворачивая к себе.
— Что, опять кто-то сверху просил не упоминать про отдельные обстоятельства? А как же корпоративная солидарность, о которой вы так любите рассуждать? Воскобойников в больнице, и еще не известно, будет ли он теперь видеть и сможет ли работать, а вы… Как вам не стыдно? Да вы просто трус! — выпалила она, глядя в глаза опешившему руководителю.
Шаховцев тоже вскочил, и на несколько секунд повисло гнетущее молчание — было заметно, с каким трудом он пытается подавить приступ гнева. И все-таки опыт и воспитание — интеллигентная петербургская семья с двухвековой историей — сделали свое дело. Он сдержался. Да и стремительно приближающееся время выхода в эфир не располагало к выяснению отношений.
— Вы совсем уже… Троицкая. Идите монтировать сюжет. И попробуйте только не успеть к эфиру! А после выпуска зайдите ко мне. — Ледяная надменность тона не предвещала ничего хорошего.
Растерянно наблюдавшие развитие конфликта коллеги, стряхнув оцепенение, засуетились вокруг бледной Анны. Закусив губу она судорожно вздохнула, чтобы не разреветься. Кто-то протянул ей листки с распечатанным текстом сюжета, а маленькая и темпераментная Лялечка Крикунова — женщина без возраста, которая, судя по всему, так и останется Лялечкой до глубокой старости, — упорно пыталась всунуть в руку стакан с водой, резко пахнущей валерьяной.
— Выпей, деточка, и успокойся. Ну пожалуйста, — уговаривала она.
Анна мотнула головой — говорить она пока не могла.
Справившись с эмоциями, журналистка начитала закадровый текст и вдвоем с Пиковой судорожно искала нужные кадры на отснятых Димкой кассетах. В дверь аппаратной то и дело заглядывала надменная Мадзигон и с бесстрастностью китайского будильника сообщала, сколько минут у них остается. Экстренный выпуск уже начался, и, доклеивая последние планы, Анна краем глаза наблюдала, как Искрометов, неуловимо похожий на плюшевого медведя, обстоятельно рассказывает, о том, что сейчас происходит в Выборге. Наконец Пикова сделала последнюю склейку, отмотала сюжет в начало, и большая мастер-кассета лениво выползла из магнитофона. Ее подхватила Лялечка и, дробно стуча каблучками маленьких туфелек, стремительно рванула в эфирку.