Княжья Русь
Шрифт:
Интересная новость. Цапон считались союзными Киеву. Правда, Варяжко с Илдэем — родичи по браку.
— Что-то я их под стеной не видел. Или за вашими спинами отсиживаются?
Кохчуб промолчал. Точно, отсиживаются. Пусть глупые волчата лезут под рога и копыта матерого лося…
Нет, не стоит обижать волков. Эти свой молодняк на смерть не посылают. Хотя, какой свой? Для орды Цапон орда Хоревой — только помеха. Хорошо ли для Киева, если орды Хоревой не станет? Вроде бы хорошо. А если кочевья Хоревой возьмут под себя Цапон?
—
— Зачем? — Чуя подвох, насупился Кохчуб.
— Затем, что дразнил я тебя. Вижу, что ты хоть и молод, но храбр. И если уж поклянешься мне в верности, то и не предашь.
— Не буду я клясться! — отрубил печенег.
И этим окончательно убедил Артёма в верности принятого решения.
— Ну и дурень, — засмеялся Артём. — А знаешь, почему Цапон за вашими спинами прячутся?
— Трусы, тьфу! — Кохчуб презрительно схаркнул розовую от крови слюну.
— Еще раз плюнешь в избе — умрешь! — предупредил Артём.
Еще недавно Кохчуб плюнул бы снова. Нарочно. Пугать смертью мертвеца… Смешно. Но сейчас Артём подбросил пленнику надежду — и Кохчуб пробормотал:
— Твоих богов оскорбить не хотел…
Артём не стал уточнять, что домашняя нежить — уж никак не его боги. Он продолжал вести хана, как умелый объездчик — упрямого, но уже готового покориться жеребца.
— Цапон — не трусы. Они — умные. А ты — дурень. Скажи мне: сколько воинов осталось охранять ваше кочевье?
— Достаточно, — буркнул пленник.
— Ой ли? А я вот думаю, что нет. Я думаю, пока твои Хоревой гибнут под стенами моего городка, Цапон уже пялят ваших женщин в ваших же кибитках. Только теперь это уже не ваши кибитки и не ваши женщины! — Артём засмеялся. — Или ты не слыхал, что Цапон с Киевом в дружбе?
— Варяжко вашему хакану враг. Это все знают.
— Не смеши меня, хан. Варяжко, прежде чем воеводой стать, у меня в сотниках ходил. Знаю его уж получше тебя. Сегодня он — враг. Завтра с князем помирится и снова воеводой станет. А Цапон еще в Киев придут награду просить — за то, что вас, обидчиков наших, покарали.
Молчал Кохчуб, сын Кайдумата. Думал. Но видно было, что семя упало в добрую почву.
«Разделяй и властвуй», — не раз говорил Артёму отец. Очень разумно.
— Сейчас тебя отведут к остальным, — сказал Артём. — Там вас накормят и перевяжут раны. Затем я вас отпущу.
— Я клятвы тебе не дам! — гордо бросил Кохчуб.
— Что мне клятва, данная моим же пленником, — махнул рукой Артём. — Я тебя отпущу, а там сам решай. Хочешь — дерись со мной. Хочешь — стань моим другом. А хочешь — просто так домой уходи. Может, успеешь жен своих отбить, которых Цапон захватили.
Последнее Артём произнес уверенно. Как будто знал наверняка.
И молодой, неопытный, не обученный хитрой политике Кохчуб — поверил. А почему бы не поверить? Ведун же говорит…
— Уверен, что правильно поступаешь,
— Уверен. Пускай идут. Устал я их вонь нюхать.
— А по мне так лучше всего пахнет мертвый копченый, — проворчал Горомут.
— Этого добра еще нанюхаешься, — пообещал Артём. — Отпереть ворота!
Десятка полтора копченых, возглавляемых собственным ханом, покинули городок.
Покинули гордо: им вернули не только коней, но и оружие.
Их сородичи, приготовившиеся было к вылазке русов, немало изумились, увидав своих.
Маленький отряд, озаренный лучами закатного солнца, неторопливо проследовал через пустое поле, мимо покинутых посадов — к воинству Хоревой. И сразу затерялся среди тысячной орды.
Больше копченые городок не штурмовали. Зато еще до того, как степь накрыло покрывало ночи, из лагеря печенегов донеслись крики, ржание коней и лязг железа.
А утром обнаружилось, что печенеги ушли. Домой. В Дикое Поле.
Князь-воевода не ошибся в своих ожиданиях.
Перед уходом степняки заботливо прибрали мертвецов.
Но не всех. Около сотни ободранных догола трупов было брошено на берегу. Венчал этот живописный натюрморт саженный кол, на котором красовалась отрубленная голова. Признать ее было затруднительно, потому что с нею неплохо поработали сначала седое железо, а потом черные клювы воронов. Однако Артём ничуть не сомневался, что когда-то она принадлежала младшему хану Хуру, сыну Илдэя.
— Лузгай, гонцов в Улич и в Киев, — приказал князь-воевода. — Пусть донесут: беда миновала.
Главачетырнадцатая
НАБЕГ
Миновала, да не совсем. По дороге к Уличу Артёма перехватил посыл великого князя. Полчища копченых, сжегши сторожевые городки касогов, вторглись на землю полян.
Владимир звал воеводу ударить с заката, но Артём поступил иначе.
Рассудив, что большая киевская дружина и сама способна остановить копченых, князь-воевода исполчил четыре сотни дружинников, скорым маршем, триконь, двинул на полдень, рассчитывая по широкой дуге обойти орду и зайти степнякам в спину.
Гридь летела ветром, покрывая за день до пяти поприщ [14] . Рысью — сквозь узорчатую тень дубовых рощ, коротким галопом — по желтому разнотравью, вброд — по малым рекам и вплавь там, где брода поблизости не было. На второй день, углядев с вершины холма, на востоке, пыль над одной из степных дорог, воевода решил, что углубились довольно, и велел повернуть влево.
Опоздали. На дороге остались лишь разбитые возы и шесть покойников.
14
Напоминаю, что поприще - суточный переход каравана. 20- 30 км, в зависимости от характера местности.