Княжна

Блонди Елена

Держа ее под колени и спину, как ребенка, согнулся, укладывая на разостланный плащ. Стоял на коленях, блестя большими глазами, оглядывая всю так, что мурашки забегали по рукам Хаидэ. Теперь она уже следила за каждым его движением, напрягшись, как суслик глядит из норы.

Нуба, убрав руки, согнутым пальцем тронул ей рот, раздвигая губы. Хаидэ сжала губы, но раб, покачав головой, опять раздвинул. Послушалась, часто и коротко дыша. Накрыл ладонями маленькую грудь, сжимая, сперва легонько, но все сильнее.

— Нуба, — испуганно шепнула

девочка, а он, скользнув пальцами по животу вниз, огладил сомкнутые колени, и, одним поворотом руки, резким движением ладони, распахнул их, вскрывая, как морскую раковину.

Переметнулся сбоку наверх, стягивая свободной рукой набедренную повязку. Ткнулся в бедро.

«Рукоять меча в ладонь» — мелькнуло в голове Хаидэ, а он вдруг навалился, втыкаясь, распарывая, разворачивая…

— Нуба! — закричала Хаидэ, — Нуба! Нет! Я передумала!

Но крик смялся, прижатый сильной рукой, и она, широко раскрывая глаза, пыталась раскрыть рот, чтоб укусить жесткую ладонь, и не могла, билась, раздувая ноздри и поворачивая локоть — упереться в мерно и сильно дергающийся над ее распластанным телом огромный бок, вогнать в ребра, чтоб он снова стал с ней, а не над ней и не внутри. Чтоб услышал — она передумала!

Злость убивала боль и одновременно усиливала ее. Хаидэ извивалась, теряя рассудок от ярости и недоумения. Нуба казался ей черным обвалом из грохочущих камней, что сыплются на голову и плечи, и куда им кричать, если ни глаз, ни ушей. Ни сердца.

Свет еще стоял вверху, а песок накрыла темнота. В ней происходило невидимое, только высокий яростный крик и мужские стоны рвались от живого клубка, сплетенного из светлых и черных комков, полос и сгибов.

Сминая складки плаща, женская рука горстью схватила холодный песок и, неловко вывернув кисть, швырнула в нависшее черное лицо с еле взблескивающими в темноте глазами. Нуба, не отвернувшись, заревел, так что сверчки испуганно стихли, и тяжко упал головой на ее плечо, лицом сползая по мокрым, выпачканным в песке волосам. Мужские ладони раскрылись, оставив на коже девочки горящие, как ожоги, следы пальцев и ногтей.

Хаидэ, придавленная огромным обмякшим телом, плакала, отвернув голову и зажмуривая глаза. Царапаясь, неловко растопыривая пальцы, спихивала Нубу, и он, содрогнувшись в последний раз, сам повернулся, выпуская ее из-под себя. Откатилась на взрытый песок, дергая ногами, отползла подальше. И свернулась клубком, поджав стиснутые колени, охваченные руками.

Над темным берегом встала сторожкая тишина. В ней слышалось тяжелое и рваное дыхание мужчины. И частое — девочки, единожды прерванное злым всхлипыванием, тут же задавленным.

Отдышавшись, Нуба на четвереньках подполз, лег на бок рядом. Осторожно коснулся пушистых волос. Ладонь все еще мелко тряслась. Хаидэ дернулась резко, сбрасывая руку. Нуба вздохнул тяжело, виновато. И снова погладил по голове и плечу.

Над черным морем стояла огромная красная луна, и по воде, из-под

края луны, текла красная размытая дорожка. Прямо к залитому слезами лицу девочки, облепленному холодным песком. Если бросить камень, дорожка задрожит, исходя волнами, а потом успокаиваясь, вспомнила Хаидэ. И невнятно, горестно удивилась воспоминанию — она любила так, раньше. Сидеть на песке, чтоб рука Нубы обнимала ее плечи. Кидать камешки в красную полосу, ждать, чтоб та стихла и снова кидать. Было так хорошо, из-за его руки на плечах. Он был — ее Нуба, самый верный и самый послушный. А она была его Хаидэ.

Думать это было очень горько, но прикосновения большой руки не исчезали, будто и не изменилось ничего. Снова такие родные, привычные. Хаидэ вздохнула прерывисто. И уже успокаиваясь, ждала их, закрывая и открывая глаза.

И вдруг рука исчезла, только сверчки пели размеренно, будто ничего не случилось.

Хаидэ повела назад плечом, открыла один глаз, другой, приподняла от песка голову. А, вон, — стоит поодаль, голый, длинный, пересекая багровую полосу на воде черным телом. Увидел, что подняла голову, и вдруг затанцевал, смешно вскидывая ноги, размахивая руками, гудел песню без слов, поднимал лицо к луне, корчил ей свирепые рожи.

Девочка смотрела на него мрачно, потом фыркнула. Потом засмеялась, но, сразу морщась, переползла на сбитый плащ и села.

— Нуба! Прекрати! Я тут — плачу, а ты!

И снова всхлипнула, улыбаясь, глядя, как скачет мужчина…

Нуба упал на песок, пополз к ней, царапая живот об острые камушки. Уткнулся носом в пальцы ног княжны. Замер, тепло дыша.

— Нуба, — помедлив, та опустила руку на упругие завитки, с которых сыпался мокрый песок, огладила затылок. Нуба сомкнул пальцы на тонкой щиколотке, шевельнулись губы, тепло покрывая ступню поцелуями.

— Хватит. Иди, сядь со мной.

Но он потряс головой и уткнулся лицом крепче, замер. Девочка подергала толстую мочку.

— Ну вот, теперь я должна тебя утешать. А утешать ты меня должен, разве нет? Сядь, будем разговаривать. Серьезно.

Нуба разогнулся, сел рядом, сверкнув глянцевой кожей. Хаидэ, не вставая, переместилась лицом к морю: легче, когда море в глазах.

Они сидели, обхватив колени, смотрели на темное море и висящую над горизонтом сережку Ночной красавицы, зеленую и яркую, будто промытую дождем. А под ней и под медленно восходящей луной все светлела красная широкая дорога в полморя, будто вытекала лунная кровь.

— Нуба, ты меня еще любишь?

Качнулся, тронул плечом. Девочка кивнула.

— Хорошо. Ты мне сделал больно. Очень, — выслушала покаянный вздох, — ты был… как зверь. Хуже Брата с кобылицей. И тебе нравилось. Я видела. Даже то, что я кричала и плакала. Ты сиди, сиди, нечего теперь. Хоть сейчас меня слушайся. А то я подумаю, что теперь некому будет меня защищать.

Она позволила Нубе взять свою ладошку, забрать под мышку, прижав.

— Теперь я женщина, так?