Князь Ночи
Шрифт:
Через двадцать минут, сопровождаемая Годивеллой, отказавшейся отдать блюдо в ее собственные руки, девушка уже стучалась в дверь своего кузена. Она знала, что он там один. Эжен Гарлан спустился вниз по просьбе служанки, придумавшей благовидный предлог: сменить белье перед готовившейся большой стиркой. Только когда он оказался внизу, ему сообщили о готовящемся визите и поставили перед ним лишний стакан с кофе, чтобы он набрался терпения.
Гортензии послышалось, что ее пригласили войти, однако голос был столь слаб, что ей могло и послышаться.
– Входите же, – шепнула Годивелла, передавая блюдо девушке и открывая перед нею
Гортензия в нерешительности остановилась, словно ей предстояло вступить в могильный склеп. Смерть уже затаилась в темных углах, среди теней под сумрачными балками потолка. Угадав, что она испытывает, Годивелла прошла вперед, раздвинула шторы на окне и бросилась к камину, чтобы снова разжечь огонь.
Поскольку она произвела довольно сильный шум, убирая скопившуюся золу, из-за полога раздался слабый, но властный голос:
– Я не желаю, чтобы здесь разжигали огонь!..
Из глубины очага, где она торопливо укладывала сосновые шишки и мелкие веточки в основание костерка из более толстых веток, кормилица протестующе воскликнула:
– Не рассчитывайте на старую Годивеллу, она не станет помогать вам себя извести, господин Этьен! То, что вы делаете, не по-христиански, ведь жизнь-то ваша – дар господа всеблагого, а вам она не принадлежит!
– Она не нужна никому, даже мне. И с той минуты, как она стала преградой для кого-то другого, я волен ею распорядиться.
Больного скрывали занавеси, Гортензия могла разглядеть только худую руку, неподвижно лежавшую на покрывале. Последние слова заставили ее преодолеть остатки замешательства, она шагнула вперед, чтобы видеть его и быть увиденной.
– Для кого же ваша жизнь стала преградой? – негромко спросила она.
Удивление Этьена вылилось в жалобный стон, в котором звучали ярость и смертная тревога. Этот стон походил на вопль о помощи:
– Годивелла! Почему ты впустила ее?
– Я напросилась сама, – спокойно заметила Гортензия, вплотную подойдя к кровати. – Не кажется ли вам, кузен, что нам давно пора побеседовать?
Она с усилием заставляла себя выдерживать обычный тон, скрывая от несчастного, какую жалость он в ней вызывал. Он был так бледен, казался столь хрупким в глубине постели, чересчур огромной для его исхудавшего тела! Осунувшееся лицо, выступающие скулы, обтянутые бледной кожей, синие круги под глазами – все это лишь усиливало то грустное впечатление, какое ранее произвел на Гортензию его вид. Белокурые волосы, о которых, видимо, никто не заботился, спутанными, неопрятными прядями рассыпались по подушке вокруг лица, подобно блеклому нимбу, сейчас более всего похожему на ореол мученика.
Чтобы как-то оправдать свое присутствие, Гортензия ногой пододвинула к кровати табурет и расположила на нем блюдо, не забыв удостовериться, что все кушанья не остыли. Этьен меж тем безмолвствовал. Он глядел на юную особу, как и он, светловолосую, но такую прекрасную, полную жизни!.. Эта девушка, чей облик на фоне сверкавшего
– Ради бога, окажите мне милость… простите меня, кузина… если я показался вам не слишком куртуазным и даже… невежливым. Но у меня едва хватает сил вымолвить слово, а беседа…
– Что ж, я буду говорить одна. Надеюсь, у вас найдутся силы слушать.
Она постаралась улыбнуться как можно приветливее, надеясь, что теплый взгляд смягчит иронию слов, слишком жестокую по отношению к умирающему. Затем, поставив у кровати стул, она села так, чтобы глядеть молодому человеку прямо в лицо.
– Думаю, от вас не укрылась причина, по которой я оказалась в вашем доме? В одну ночь я потеряла все, что любила на этом свете. И, прибыв сюда, к брату моей матери, я все же надеялась, несмотря на затяжную ссору между нашими семьями, обрести домашний очаг и, быть может, заслужить немного сочувствия, нечто похожее на сердечное участие, способное скрасить суровость одиночества. Весьма быстро я поняла, что не стоит ожидать особой привязанности со стороны дяди. Смерть моей бедной матушки, как видно, не смогла растопить его обиды и раздражения…
– Он никогда ничего не прощает, – прошептал Этьен.
– Он таков, каков он есть. Излишний труд надеяться его исправить. Но тут я узнаю, что у меня есть кузен моих лет. Я полагала, что, оставшись без отца и матери, я по меньшей мере обрету брата, которого никогда не имела. И что же? Стоило мне приехать, как вы бежите.
– Но… я…
– Прошу вас, позвольте мне договорить! Вы не только спасаетесь бегством, но, когда ваша эскапада не удается, решаете ускользнуть… иным образом. И вот я явилась спросить вас: что дало вам повод до такой степени презирать меня?
– Неужели вы вообразили… что все это именно так?
– А что еще мне остается, если вы не можете вынести самой мысли о возможности жить со мною под одной крышей? Если вы предпочитаете смерть моему присутствию здесь?..
– Дело не в этом… но вам не понять.
Наступило непродолжительное молчание, нарушаемое лишь бурей в очаге, производимой Годивеллой и ее раздувалкой. Этьен спрятал лицо в ладонях. Решив, что, возможно, его стесняет присутствие Годивеллы, и наблюдая притом, как кормилица что-то уж слишком усердствует в разжигании камина, не желая упустить что-либо из их беседы, Гортензия подошла к ней и, понизив голос, попросила оставить их одних. К тому же огонь давно уже ярко и жарко пылал, и комната снова приобретала жилой вид.
Годивелла кивнула в знак того, что поняла, и тотчас исчезла, затворив за собой дверь с таким стуком, что Этьен мог не сомневаться в ее уходе. Тогда Гортензия снова подошла к кузену и, оттолкнув стул, без церемоний уселась на край его ложа.
– Вы ошибаетесь! Мне известно уже достаточно, поскольку сама Годивелла знает немало. А о чем не знает, то догадывается. Вы пожелали уйти, а сейчас хотите умереть, потому что я богата, а ваш отец, мой дядя, намерен поженить нас, чтобы наверняка оставить мое наследство в семействе. Я не заблуждаюсь?