Княгиня

Пранге Петер

— Что я наделала…

Закрыв глаза, она прислушалась к себе. Сердце медленно и монотонно отсчитывало удары, будто ему дела не было до ее переживаний и самообвинений. Сколько времени она провела в объятиях Лоренцо? Секунду? Вечность? Никогда в жизни Кларисса не испытывала столь абсолютной близости, как с этим человеком в тот миг безвременья. Все чувства, которые ей довелось испытать, страсть и боль, радость и скорбь, высшее счастье и невыразимые страдания — все чувства вобрало в себя то мгновение, подобно тому, как духи вбирают в себя ароматы сотен трав и цветов, чтобы потом объединить их в себе.

Эта мысль вызвала облегчение. Все было именно

так и не иначе: в тот миг, когда Клариссе казалось, что пламя страсти готово испепелить ее, она прожила целую жизнь, в тот миг она, как никогда прежде и, вероятно, уже никогда в грядущем, смогла постичь бессмертие своей души; еще никогда с такой поразителыюй ясностью она не ощущала своей отъединенности от мира и в то же время своей к нему причастности. Может, святая Тереза получила от нее не только ее лицо? Ей припомнились слова Лоренцо: «Бог — художник, и, поверьте, создавал вас, руководствовался особым замыслом… Даже если временами вы и сами не сознаете, каков будет итог». Может, Тереза стала теперь ее сестрой? Разве они с ней не разделили общую дли обеих участь, участь пережить вобравшее в себя все мгновение?.. При этой мысли Кларисса вдруг ощутила спокойствие ответ на мучивший ее вопрос был найден. И когда экипаж проезжал через мост Сант-Анджело, лицо ее озарилось улыбкой. Решение принято: она будет хранить это мгновение в своем сердце, как хранят драгоценные духи в наглухо закрытом изящном флакончике, с которым задумали не расставаться до конца жизни, невзирая ни на что.

У собора Святого Петра Кларисса приоткрыла занавеску и выглянула наружу. Колокольня еще возвышалась на фасаде, но работы по подготовке ее к сносу шли полным ходом. Десятки рабочих образовали живую цепь, передавая камень за камнем вниз — жалкие остатки разобранного по частям чуда. Весь в черном за ними надзирал Франческо Борромини, выкрикивал распоряжения, подтверждая сказанное решительными, нетерпеливыми жестами.

Повозка перегородила путь экипажу Клариссы, возницы стали громко препираться.

На голоса обернулся Борромини. На долю секунды взгляды их встретились. Кларисса смотрела ему прямо в глаза. Почему, почему он не отозвался на ее приглашение? Кивнув ему и не дожидаясь, пока он ответит, княгиня отвернулась. Выждав некоторое время, она высунулась в окно кареты и громко приказала кучеру:

— К палаццо Памфили!

Увидев по прибытии во дворец свою кузину, Кларисса поразилась, насколько легко и непринужденно получилось у нее держаться с донной Олимпией. Едва она успела прилечь, собираясь побыть в одиночестве до обеда, Олимпия заглянула к ней.

— Снова всю ночь посвятила своим звездам? — поинтересовалась она.

— Да, — ответила Кларисса, поднимаясь с дивана. — Сегодня их было очень хорошо наблюдать, они были такие яркие и отчетливые.

Как легко она солгала! А может, она и вовсе не лгала?

Донна Олимпия подала ей конверт.

— Тебе письмо, только что принесли. Из Англии. Кларисса, поспешно разорвав конверт, вытащила листок и стала читать. Слава Богу, письмо написано рукой отца. Однако почерк выдавал беспокойство пожилого человека — выведенные дрожащей рукой буквы плясали. Отец действительно сильно сдал за последние годы.

Развернув лист, Кларисса стала читать:

Моя возлюбленная дочь!

Приветствую тебя именем Отца, и Сына, и Святого Духа!

Рука отказывается повиноваться, когда я в эти нелегкие времена вынужден писать тебе. Но невзирая на то что

сердце мое протестует и руке моей лучше бы отсохнуть, чем писать о таком, мой нелегкий долг оповестить тебя об ужасном событии, новом испытании, ниспосланном Богом — да святится имя Его! — для проверки твоей души с тем, чтобы, выдержав его, тебе было уготовано место в царствии небесном: супруг твой, лорд Маккинни, достойный человек и наш добрый зять, ушел от нас навеки…

Голова у Клариссы закружилась, и она уже не смогла дочитать письмо. Оторвав взор от строчек, она увидела, как донна Олимпия, наморщив лоб, качает головой. Лицо кузины вдруг стало расплываться перед ней, будто прикрытое тонкой кисеей, а тонкие темные локоны с каждой секундой все убыстряли свой пляс.

У Клариссы потемнело в глазах, и она без чувств рухнула на пол.

Книга третья

Феникс

1647–1651

1

Едва папа Иннокентий X взошел на Святой престол, как его невестка донна Олимпия приступила к скупке всех соседних с бывшим кардинальским дворцом зданий с целью включения их в состав старой и куда менее импозантной резиденции Памфили. И как некогда Иисус изгнал торговцев из храма Иерусалима, чтобы храм мог служить своему истинному назначению, донна Олимпия убрала с пьяцца Навона всех жриц любви и лоточников, чтобы там, вне дурных поветрий жития мирского, мог вознестись Форум Памфили, каменное свидетельство величия и значимости нового поколения правителей.

Хотя донна Олимпия назначила личным архитектором папы престарелого Джироламо Райнальди, Франческо Борромини не питал ни малейших иллюзий, что и его привлекут возводить этот колосс. Опыта у Франческо было предостаточно, и последние заказы свидетельствовали о том, что в высоких сферах ему готовы доверить руководство даже самыми крупными стройками. Незадолго до этого он был назначен главным архитектором Пропаганда Фиде, семинарии, где тысячи миссионеров постигали теологические премудрости, расположившейся напротив палаццо его соперника Бернини, лишенного на нашумевшем заседании архитектурной конгрегации должности главного архитектора собора Святого Петра. Перед этим Франческо капитально отремонтировал один из великолепнейших дворцов Рима, принадлежавший князю Карпенья, а также начал строительство Сапьенцы, будущего университета.

Но наибольшее впечатление на понтифика произвели успехи Борромини при перестройке базилики Латерана. Франческо предложил несколько проектов обновления Сан-Джованни, в которых, руководствуясь требованием сохранить первоначальное здание, сумел осуществить фундаментальную перестройку корабля. [7] Проекты после долгих раздумий были одобрены его святейшеством. Иннокентий в отличие от своего импульсивного предшественника был человеком серьезным, вдумчивым, принимавшим решения исходя в первую очередь из соображений экономии. Франческо он понравился, он чувствовал родство душ с ним: оба понимали, что они — лишь орудие воли Божьей, в земные задачи которых входило пресуществлять намерения Всевышнего добросовестно и по лучшему разумению. И когда Иннокентий вызвал Борромини к себе, Франческо, на сей раз не медля, отправился в палаццо Памфили.

7

Корабль — одна из продольных частей церковного здания.