Кнульп
Шрифт:
Бербели разгорячилась от танца и оглядывала маленький зал блестящими от возбуждения глазами.
– Кажется, теперь нам пора возвращаться, - напомнил ей Кнульп в половине десятого.
Она встрепенулась и сразу же погрустнела.
– Как жаль, - сказала она тихо.
– Можно побыть еще немного.
– Нет, нужно идти. Как было чудесно!
Они направились к выходу, в дверях девушка вдруг вспомнила:
– Мы же ничего не дали музыкантам.
– Да, - несколько смущенно отозвался Кнульп.
– Они заслужили уж не меньше,
Она засуетилась и вытащила из кармана маленький вышитый кошелек.
– Что же вы сразу не сказали? Вот двадцать пфеннигов, дайте им!
Он взял монетку и отнес ее музыкантам, затем они вышли и некоторое время стояли у входа, пока в глубокой тьме не начали различать дорогу. Ветер усилился и приносил отдельные дождевые капли.
– Раскрыть зонтик?
– спросил Кнульп.
– Нет, при таком ветре мы с места не сдвинемся. Как славно провели время! Дубильщик, а вы танцуете, как танцмейстер!
Она радостно и непринужденно болтала. Ее спутник, однако, притих, видимо, устал, а может быть, страшился предстоящего прощанья.
Внезапно она запела: "Кошу я на Неккаре, на Рейне траву..." Голос у нее был грудной и чистый, на втором куплете Кнульп присоединился к ней и так уверенно повел второй голос, так низко и красиво, что она слушала его с удовольствием.
– Ну что, тоска по дому немножко меньше?
– спросил он в конце.
– Еще бы, - засмеялась она.
– Давайте еще разок так погуляем.
– Очень сожалею, - ответил он совсем уже тихо.
– Но на этом все и закончится.
Она остановилась. Она не все расслышала, но ее поразил скорбный тон его голоса.
– Но почему же?
– спросила она с легким испугом.
– Не угодила я вам чем-нибудь?
– Нет, Бербели. Но завтра я ухожу, я взял уж расчет.
– Да что вы такое говорите? Это правда? Как мне жалко.
– Обо мне вам жалеть не стоит. Долго я бы все равно здесь не пробыл, а потом - я ведь всего только дубильщик. А вы скоро заведете себе милого дружка, самого прехорошего, и тогда вам совсем уже не придется скучать по дому, вот увидите.
– Не надо так говорить. Вы же знаете, что вы мне очень понравились, хоть вы и не мой дружок.
Они помолчали, ветер завывал им прямо в лицо. Кнульп замедлил шаг. Они были уже у моста. Наконец он совсем остановился.
– Я хочу здесь с вами попрощаться, так будет лучше. Здесь уж рядом, дальше доберетесь одна.
Бербели глядела на него с искренним огорчением.
– Значит, вы всерьез говорили. Тогда я хочу вас поблагодарить. Я никогда этого не забуду. Желаю вам счастья.
Он взял ее руку и прижал к себе; затем, видя, как она смотрит на него, испуганно и удивленно, вдруг обхватил обеими руками ее голову с намокшими от дождя косами и зашептал:
– Адью, Бербели. На прощанье хочу вас только разочек поцеловать, чтобы вы меня не сразу забыли.
Она вздрогнула и попыталась
Затем быстро пошла прочь и была уже на мосту, но внезапно передумала и возвратилась.
– В чем дело, Бербели?
– спросил он.
– Вам пора домой.
– Да, да, сейчас пойду. Вы не должны думать обо мне плохо.
– Я и не думаю.
– Я хочу спросить вас, дубильщик, как же так, вы сказали, что у вас нет денег. Вы получите еще жалованье до ухода?
– Нет, жалованья я больше не получу. Но это ничего, как-нибудь уж обойдусь, не тревожьтесь.
– Нет, нет. Что-нибудь да должно у вас быть про запас. Вот!
Она сунула ему в руку крупную монету, он почувствовал, что это не меньше, чем талер.
– Вы мне сможете отдать когда-нибудь или прислать.
Он задержал ее руку.
– Так не годится, Бербели. Не пристало так обращаться с деньгами. Подумать только, целый талер! Возьмите обратно! Нет, непременно! Вот так! Не нужно делать глупости. Вот если бы у вас была при себе какая-нибудь мелочь пфеннигов пятьдесят, я бы взял, у меня сейчас и правда ничего нет. Но не больше.
Они еще немного поспорили, и Бербели пришлось раскрыть свой кошелек, так как она утверждала, что у нее нет при себе ничего, кроме талера. Это оказалось неправдой, у нее была марка и маленькая серебряная монетка в двадцать пфеннигов, которая тогда еще имела хождение. Он согласился было взять монетку, но это ей показалось слишком мало, тогда он вообще отказался что-либо брать и хотел уйти, но в конце концов взял марку, и она опрометью бросилась бежать к дому.
При этом она все время думала, почему он не пожелал еще раз ее поцеловать. Это обстоятельство то причиняло ей огорчение, то, напротив, представлялось особенно добрым и благородным - на этом последнем она и остановилась.
Час спустя Кнульп возвратился в дом Ротфуса. Он увидел наверху в горнице свет - это значило, что хозяйка сидит и ждет его. Он даже плюнул с досады и готов был тотчас, невзирая на поздний час, уйти прочь. Но он сильно устал, на дворе собирался дождь, и неприятно было так обижать дубильщика, а кроме того, он вдруг почувствовал охоту сыграть небольшую шутку.
Он выудил ключ из укрытия, осторожно, как вор, отпер входные двери, запер их тихонько, со сжатыми губами, заботливо положив ключ на прежнее место. Затем поднялся по лестнице в одних носках, держа башмаки в руке, увидел полоску света, пробивающуюся из-под двери, и услышал, как протяжно дышит на канапе хозяйка, заснувшая от долгого ожидания. Он неслышно пробрался в каморку, тщательно заперся изнутри и улегся в постель. Но уж завтра, решено, он уходит.
МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О КНУЛЬПЕ