Книги Бахмана

Кинг Стивен

— Вам не приходило в голову, что человек, убивший Хомера Гэмэша и Фредерика Клаусона, мог думать, что он и есть Джордж Старк?

4

— Я буду держать с вами связь, Тэд, — сказал на крыльце Алан.

В руке он держал ксерокопии двух писем Фредерика Клаусона, сделанные в кабинете Тэда. Тэд полагал, что согласие Алана взять ксерокопии и не настаивать на получении оригиналов — самый явный признак того, что по крайней мере на нынешний момент он отказался от большинства своих подозрений.

— И вернетесь арестовать меня,

если найдете хоть малейшую просечку в моем алиби? — с улыбкой спросил Тэд.

— Не думаю, что это произойдет. Единственное, о чем я вас попрошу, это чтобы вы тоже держали связь со мной.

— Вы имеете в виду, если что-нибудь прояснится?

— Да.

— Жаль, что мы больше ничем не смогли помочь, — сказала ему Лиз.

— Вы мне здорово помогли, — с ухмылкой возразил Алан. — Я никак не мог решить, проболтаться ли мне здесь еще один день, а следовательно, еще одну ночь в номере шлакоблочной гостиницы «Рамада» или возвращаться в Кастл-Рок. Благодаря тому, что вы мне рассказали, я вынужден ехать. Причем прямо сейчас. И это — неплохо. Как раз днями моя жена, Анни, неважно себя почувствовала.

— Надеюсь, ничего серьезного? — спросила Лиз.

— Мигрень, — беспечно махнул рукой Алан, начал спускаться по дорожке от дома, но потом вернулся. — Есть еще одна вещь.

Тэд сделал большие глаза.

— Вот оно и началось, — сказал он. — Не могло обойтись без парфянской стрелы.

— Ничего подобного, — покачал головой Алан. — Просто Вашингтонский полицейский департамент умолчал об одной детали в обстоятельствах убийства Клаусона. Обычная штука: помогает отметать разных психопатов, обожающих сознаваться в преступлениях, которых они не совершали. Кое-что было написано на стене в квартире Клаусона, — Алан помолчал и добавил почти извиняющимся тоном. — Это было написано кровью жертвы. Если я скажу вам, что именно, вы дадите слово, что дальше это не пойдет?

Они оба кивнули.

— Написано «Воробьи снова летают». Это что-нибудь значит для кого-то из вас?

— Нет, — ответила Лиз.

— Нет, — после секундного замешательства нейтральным тоном ответил Тэд.

Взгляд Алана на мгновение застыл на лице Тэда.

— Вы абсолютно уверены?

— Вполне.

— Я так и думал, — вздохнул Алан, — но казалось, что все-таки стоит попробовать. Столько других странных совпадений, что я подумал, вдруг будет еще одно. Тэд, Лиз, не забудьте связаться со мной, если что-нибудь произойдет.

— Не забудем, — сказала Лиз.

— Можете на нас рассчитывать, — добавил Тэд.

Секундой позже они закрыли дверь за Аланом Пэнгборном… и за темнотой, сквозь которую ему предстоял далекий путь до дома.

X. Позже, той же ночью

1

Они отнесли спящих близнецов наверх, а потом сами стали готовиться ко сну. Тэд разделся до трусов и майки — его варианта ночной пижамы — и пошел в ванную. Когда подкатила рвота, он чистил зубы. Тэд уронил зубную щетку, выплюнул полный рот белой пены в раковину, а потом, чувствуя собственные ноги не больше, чем если бы это были две деревяшки, склонился над унитазом.

Накатил спазм, он издал жалобный сухой звук, но ничего не вышло. Желудок начал постепенно успокаиваться… По крайней мере пытался успокоиться.

Когда он обернулся, в дверном проеме стояла Лиз в голубой нейлоновой сорочке,

на несколько дюймов не доходящей до колен. Она спокойно смотрела на него.

— Ты что-то скрываешь, Тэд. Ничего хорошего в этом нет. И никогда не было.

Он судорожно вздохнул и вытянул вперед обе ладони с растопыренными пальцами. Они все еще дрожали.

— Ты давно почуяла?

— С тобой творилось что-то странное с того самого момента, как шериф вернулся к нам вечером. А когда он задал свой последний вопрос… насчет надписи на стене у Клаусона… ты с тем же успехом мог повесить на лоб неоновую вывеску.

— Пэнгборн не заметил никакой вывески.

— Шериф Пэнгборн не знает тебя так хорошо, как я, но… Если ты не заметил, как он сделал стойку в самом конце, то просто не смотрел. Даже он засек, что что-то тут нечисто. Посмотрел он на тебя именно так.

У нее слегка пересохло во рту. Это проявило старые морщинки на ее лице — те, что он впервые увидел после несчастного случая в Бостоне и выкидыша; те, что углубились, когда она наблюдала, как он бился во все более мучительных попытках зачерпнуть воды из колодца, который, казалось, уже высох.

Примерно тогда его потянуло на выпивку и он стал терять над этим контроль. Все это вместе — несчастный случай с Лиз, выкидыш, нелестные критические отзывы и финансовая неудача «Пурпурного тумана», последовавшие за бешеным успехом «Способа Машины» под именем Старка, неожиданная тяга к выпивке, — загнало его в глубокую депрессию. Он понимал, что это жутко эгоистичный, целиком обращенный внутрь выверт рассудка, но это понимание не помогло. В конце концов он запил полную пригоршню таблеток снотворного половиной бутылки «Джека Дэниэла». То была вялая попытка самоубийства, но… попытка была. Все эти события заняли в общей сложности около трех лет. Но в то время казалось — гораздо дольше. В то время это казалось вечностью.

И, разумеется, ничего из этого или очень малая толика попала на страницы журнала «Пипл».

Сейчас он видел, что Лиз смотрит на него так же, как смотрела тогда. Он ненавидел этот взгляд. Переживание — это плохо, но недоверие — во сто крат хуже. Он подумал, что легче было бы перенести откровенную ненависть, чем этот странный, подозрительный взгляд.

— Я ненавижу, когда ты мне лжешь, — просто сказала она.

— Я не лгал, Лиз! Ради Бога!

— Порой люди лгут, когда просто молчат.

— Как бы там ни было, я собирался тебе все рассказать, — сказал он. — Я просто пытался все объяснить себе сам.

Но правда ли это? Правда ли на самом деле? Он не знал. Все это дерьмо — странное, непонятное, сумасшедшее, но все-таки солгал он, промолчав, не поэтому. Промолчать его заставило то же самое, что заставляет молчать человека, увидевшего кровь в собственном стуле или опухоль на мошонке. Молчание в таких случаях бессмысленно, но… страх — тоже чувство иррациональное.

Было тут и еще кое-что: он ведь писатель, сочинитель, то есть выдумщик. Он не встречал ни одного собрата по перу, включая и себя самого, который бы имел более или менее ясное представление, почему он (или она) сделал что-то. Иногда ему казалось, что вынужденная тяга к выдумке была не чем иным, как крепостным валом, защищавшим от замешательства, а может, и помешательства. Иными словами, отчаянная попытка найти порядок, пусть и обманным путем — попытка, на которую отчаиваются лишь те, кто способен отыскать эту драгоценность лишь в своем уме… и никогда — в своем сердце.